Виктор Петрович Дубчек 
Красный падаван

Книга подготовлена для библиотеки Huge Library (Scan - Uagadugu; OCR, ReadCheck, Conv - Kortes_10) http://huge-library.org/
«Виктор Дубчек   «Красный падаван»»: Яуза-Пресс; Москва; 2012
ISBN 978-5-9955-0458-0
Аннотация

«Бывают такие книги, чей сюжет в пересказе выглядит горячечным бредом. Темный Властелин Дарт Вейдер на имперском крейсере попадает к Земле 1941 года? Иосиф Сталин заключает союз с Дартом Вейдером?! Имперские штурмовики вместе с бойцами Красной Армии героически сражаются против солдат Вермахта??? У такого сюжета — 99,9 % вероятности быть чудовищной графоманией. И всего лишь одна сотая процента — оказаться тонкой, на самой грани фола, пародией — и над набившими оскомину книгами про „попаданцев к Сталину“, и над космической фантастикой в духе Звездных Войн. Но самое удивительное, что в какой-то момент этот задорный иронический бурлеск, балансирующий на грани между трэшем и фарсом, становится больше, чем просто пародией — и автор, не меняя выражения лица, начинает говорить и о серьезных вещах…
Как известно, у России есть два выхода — либо мы сами все исправим, либо прилетят инопланетяне и помогут, причем фантастическим является первый вариант. Так вот, книга Дубчека не фантастическая, фантастическим было наше прошлое. Но, быть может, она поможет сделать фантастическим наше будущее».
Сергей Лукьяненко

Виктор Дубчек
КРАСНЫЙ ПАДАВАН

ЧАСТЬ I
Скучная планета

ГЛАВА 1
«Золотое» попадание

Таусу было страшно, очень страшно.
Каждый шаг давался с трудом, как будто генераторы искусственной гравитации снова сошли с ума и пытались размазать молодого офицера по палубному металлу.
Но дело было, конечно, не в гравитации: в своём нынешнем состоянии линкор едва мог поддерживать четверть от штатной. На некоторых палубах аварийные команды всё ещё работали в скафандрах с магнитными держателями. Кое-где продолжались пожары, хотя гореть, казалось, было уже нечему, а противопожарные системы давно выработали все патроны с инертным газом. Часть отсеков вовсе потеряла герметичность, и закрыть их было невозможно даже щитами, потому что щиты тоже были выбиты практически полностью, но, к счастью, крупных метеоритов или мусора пока не попадалось.
Алустиловые элементы набора в основном выдержали и подрывы на гравитационных минах, и последующие столкновения, но многие плиты внешнего корпуса деформировались и разошлись на стыках. Почти две трети силовых установок корабля были либо разрушены, либо автоматически выведены в холостой режим — от греха подальше. Система электроснабжения пострадала, кажется, ещё сильнее, и в провонявших кислой пластиковой гарью коридорах то и дело гасло штатное освещение.
Линкор почти утратил управляемость и после выхода из гипера мог лишь судорожно подрабатывать планетарными двигателями, стабилизируя положение в пространстве. Основной ангар, некогда способный без особого напряжения вместить даже Имперский дредноут, теперь представлял собой перепаханное металлическое поле, засыпанное обломками техники и радиоактивной графитовой пылью; три сотни истребителей, бомбардировщиков, транспортников — всё в кашу. О нижних вспомогательных ангарах и думать не хотелось.
Потери в живой силе, оборудовании и материальных ресурсах были настолько велики, что остатки технической и кадровой служб до сих пор не могли оценить масштаб катастрофы. Но это было лишь одной из причин, по которым лейтенанту Таусу было так страшно идти на доклад к Лорду Вейдеру.
Куда страшнее оказалось то, что никто не знал нынешнего местоположения корабля.
Звёзды вокруг были чужими.

— Что значит «не можем определить», лейтенант? — раздражённо вопросил адмирал Криф. Холёные пальцы пробежались по краю стола, выбивая какой-то замысловатый ритм. — Вы пьяны?
— Никак нет, адмирал, трезв. — Таус выпрямился ещё деревяннее, с ненавистью глядя мимо краснеющего лица адмирала. За противоположным концом стола, в углу Резервного оперативного центра мрачно молчал Лорд Вейдер. Впрочем, Владыка ситх казался мрачным всегда, его массивная фигура в чёрном плаще, свистящее дыхание, неподвижная матовая маска нагоняли ужас и на куда более крутых парней, чем Таус. Но сейчас Вейдер молчал как-то особенно неприятно, не мешая адмиралу, всё более входившему в раж, изгаляться над молодым офицером.
«Ищут виноватого, — с глухой тоской в очередной раз подумал Таус, — повесят всё на меня — и поминай как звали. Силовые кандалы, электростимул, Имперский трибунал на Корусанте. Если сильно повезёт — позволят совершить самоубийство, тогда опала не коснётся хотя бы семьи».
— Мы потерялись, идиот, понятно вам это? Новейший линкор Империи! Это позор, это катастрофа!
Таус был, конечно же, не виноват в позоре и катастрофе. Просто из флотских старше его по званию в строю оставались только сам адмирал да флаг-капитан протокола Банну, кроткий улыбчивый старик со слезящимися глазами, давно выслуживший три полных круга. Назначать на роль виноватого Банну было бы слишком даже для Крифа. Остальные старшие офицеры флота остались под тоннами алустила и титана в искорёженной надстройке «Палача», выплеснулись в вакуум кровью и кишками, испарились под вспышками протонных торпед в погребах внешнего корпуса. Сейчас Таус завидовал погибшим и раненым. На них, по крайней мере, не орёт этот красномордый лицемер.
— Лейтенант, вы понимаете, что ваше поведение находится на грани саботажа? — продолжал накручивать себя Криф. — Что? А? Нет! Это и есть саботаж! Что значит «нет координат»? Как ты смеешь, щ-щенок, приходить на заседание Экстренного Совета с таким наглым видом, будто это не твоя вина в!..
— Адмирал, — неожиданно прервал этот поток брани спокойный тяжёлый голос. Таус, погружённый в мысленное созерцание безрадостных картин предстоящих пыток, трибунала и казни, не сразу понял, что наконец заговорил Лорд Вейдер.
«Адмирал, отдайте этого предателя и саботажника мне. Я разрублю его на тысячу маленьких эвоков и вышвырну в космос», — беззвучно закончил фразу лейтенант.
Чёрный шлем чуть наклонился в его сторону. Свист дыхания вырвался из-под маски, как скупая усмешка.
— Адмирал, а где вы находились в момент атаки мятежников?

Таус очень хорошо знал ответ на этот вопрос. Криф выжил, потому что в момент столкновения находился в собственной роскошной каюте на двадцать девятой палубе и пил розовое альдераанское в компании молоденькой красноносенькой твилекки. Таус слышал её пьяный смех по интеркому, когда в очередной раз пришёл к адмиралу с запросом от командора Пьета — офицеры, согласно штатному расписанию занявшие места на ходовом мостике в начале первого пробного рейса «Палача», ждали распоряжений, но адмирал сразу после отшвартовки мобильных стапелей расстегнул ворот парадного кителя, ушёл с мостика и не откликался на вызовы. Криф тогда даже не открыл дверь каюты, послав лейтенанта к крату и приказав не беспокоить его по пустякам.
Через двадцать стандартных минут в Основной ангар корабля аккуратно вошёл неповоротливый грузовой челнок с пилотом-дроидом — и взорвался точнёхонько напротив силовой сферы генератора щитов, срывая с фундамента агрегат, деформируя внутренний набор, лишая «Палач» возможности выпустить палубные истребители.
Ещё через полторы минуты надстройка корабля была изуродована столкновением с вывалившимся из гипера каламарским фрегатом, пилот которого то ли решил поиграть в героя, то ли просто потерял управление. Почти все находившиеся в боевой рубке погибли. Новенький сверхмощный и сверхзащищённый корабль перестал быть боевой единицей, отдавшись на волю гравитации. Девятнадцать километров металла, кремния, пластика, воздуха, бронестекла и дрожащей плоти отправились в безбашенное — буквально, ведь надстройка уже перестала быть — путешествие.
«Палач» раздавил несколько не успевших увернуться мобильных стапелей и снёс с орбиты платформу типа Голан-2, по иронии судьбы предназначенную для защиты самого линкора во время строительства. Споткнулся о другую, потеряв половину барбетов левого борта, несколько вспомогательных ангаров и наблюдательных постов. К этому времени в боевом объёме в сознании не было никого, кроме дроидов, поэтому выход «Палача» на гравиминное поле оказался не столь эффектен, хотя, бесспорно, эффективен. Шесть разрывов добили химическое и протонное хозяйства, генераторы щитов и курсовые службы верхней полусферы. В погребах детонировало ещё несколько протонных зарядов. Казармы обоих штурмовых легионов были засыпаны обломками переборок и агриниевой крошкой, горели; но и «пятьсот первым», и «вьюжникам» повезло — большая часть штатного состава подразделений ещё оставалась на планете.
Наконец «Палач» проломился через гравимины и нос к носу вышел на дожидавшийся его караван судов снабжения. Расчётная автономность корабля класса Звёздный Суперразрушитель составляет шесть стандартных лет… караван оказался большим. Линкор уже было некому — и нечем — остановить, поэтому он последовательно протаранил сперва два челнока, затем десяток тяжёлых транспортников, с каждым последующим ударом теряя ещё несколько отсеков, плит внешнего корпуса, радарных установок и турболазерных турелей.
Набор держался, но и в обитаемом объёме уже не осталось практически никого, кто не был бы ранен или контужен из-за сотрясений. К счастью, в строю оставались дроиды, и в строю оставались гипердвигатели, поэтому, когда изуродованный красавчик линкор стал окончательно сваливаться в гравитационный колодец Фондора, кто-то из дроидов сумел экстренно запустить гипердвигатель — планетарные приводы уже не справлялись.
«Палач» ушёл в нерасчётный гипер — и даже вышел из нерасчётного гипера, что было уже совсем неправдоподобным везением. Таус должен был погибнуть на мостике с остальными офицерами, но уцелел, потому что не успел дойти до турболифтов: он прошагал пешком всю тридцатую палубу, пытаясь хоть немного успокоиться. Адмирал Криф слишком хорошо умел подбирать слова, когда хотел уязвить подчинённого.

Теперь уязвлён был сам адмирал.
— Лорд Вейдер, я не понимаю, какое это имеет отношение к делу? Саботажник отказывается даже сообщить нам, где мы сейчас находимся. Из-за его действий мы не можем запросить помощи…
Свист сухого дыхания сделался резче.
— Помощи, адмирал? Это сильнейший корабль в Галактике, мой личный линейный крейсер. Империи необходим этот корабль. Я назвал его «Палачом» не для того, чтобы ваша некомпетентность привела к таким тяжёлым последствиям.
— Лорд Вейдер, вы забываетесь! Ваше положение при Императоре не даёт вам права…
— Это последний раз, когда вы подводите меня, адмирал.
Криф поперхнулся, задёргал веком. Вейдер неторопливо поднял руку, чёрная матовая перчатка чуть шевельнулась — и адмирал вдруг запрокинул голову, заскрёб ногтями, в кровь раздирая собственное горло, на глазах почернел и перестал дышать. В тишине отчётливо послышался сочный хруст ломаемых позвонков. Тело в парадной форме мягко сползло на ковёр. Таус испытал лёгкий укол немного постыдной радости, потом понял, что и сам не дышит.
— Капитан Игнази. Вы принимаете управление «Палачом».
Таус удивился, что Лорд Вейдер помнит его фамилию, хотел сказать, что он вовсе не капитан, а всего лишь лейтенант, что в двадцать четыре стандартных года ещё рано командовать крупнейшим линкором Империи, что он вообще не хотел идти во флот — но слова почему-то никак не находились, а в горле першило от ужаса и восторга.

— Итак, наша навигационная служба не в состоянии определить координаты точки выхода?
— Так точно, Лорд Вейдер. Прыжок оказался практически спонтанным, гипердвигатели были форсированы прямо из дежурного режима и только для того, чтобы избежать падения в гравитационный колодец Фондора. Мы не успели зафиксировать параметры входа в гипер. Так что не можем и вычислить точку выхода.
— Вы пробовали триангуляцию по известным звёздам?
— Лорд Вейдер, наши астронавигаторы не наблюдают известных звёзд.
— Как это может быть, капитан? — голос Владыки ситха зазвучал раздражённо.
— Я не знаю, Лорд Вейдер. Дроиды-навигаторы утверждают, что в наших банках данных нет спектральных записей о ближайших звёздах. Включая ту, в системе которой мы сейчас находимся. Но часть банков была повреждена ещё при первых подрывах, возможно, что-то удастся восстановить со временем. Я приложу все силы…
— Что за планета под нами? — перебил свежеиспечённого капитана Вейдер.
— Неизвестно, мой Лорд. Это планета с азотно-кислородной атмосферой, пригодной для дыхания, — Таус чуть запнулся, вспомнив, что лёгкие Вейдера были сожжены в какой-то из великих битв прошлого — тёмный джедай мог дышать лишь с помощью своей кошмарной маски, закрывавшей всё лицо, либо в особой гипербарической камере, установленной в его каюте. Вейдер, однако, не счёл нужным заметить заминку, и Таус продолжал: — Планета обладает обильной растительностью, океанами, населена гуманоидной разумной формой жизни, визуально наблюдаются довольно примитивные поселения. Мы перехватываем радиосигналы, но они слабы… и дроиды-переводчики не могут опознать язык.
— Это невозможно. Дроиды знают миллионы языков.
— Да, Лорд Вейдер. Но языки этих радиопередач им не известны.
— «Языки», капитан?
— Выделено уже более тридцати различных диалектов. Дроиды приступили к расшифровке.
Вейдер удовлетворённо повернулся в крутящемся кресле.
— Такое количество наречий свидетельствует, что обитатели планеты разобщены. Превосходно.
Таус всё-таки решился осторожно уточнить:
— Мой Лорд, возможно, есть способ определить наши координаты с помощью Силы. Я слышал, что Сила присутствует везде.
— Это так, но образ этой части Галактики… необычен. Я не чувствую здесь знакомых путей в Силе. Но пусть вас это не беспокоит, капитан Игнази. Я займусь этим лично.

После того как за капитаном закрылась дверь, Вейдер неторопливо подошёл к чудом уцелевшему бронестеклу каюты. Остальным секциям панорамы повезло меньше — на их месте глухо чернели щитки кваданиевой стали.
— Старкиллер, — негромко произнёс Вейдер.
В тот же миг навстречу ему из глубокой тени выступил высокий худощавый юноша в неприметном рабочем комбинезоне. На инструментальном поясе справа висел небольшой металлический цилиндр. Знающий человек опознал бы в цилиндре рукоять светового меча и решил, что юноша, вероятно, очень уверен в своей Силе, раз носит знаменитое джедайское оружие так открыто.
Аскетично поджатые губы молодого человека чуть шевельнулись:
— Да, Господин.
— Посмотри.
Старкиллер послушно повернулся к свету. Внимательные серые глаза привычно прищурились.
Тяжёлый плащ всколыхнулся, кулак Вейдера упёрся в бронестекло с такой силой, будто Владыка ситх хотел пробиться наружу, в открытый космос.
— Я чувствую великое возмущение в Силе, но не могу понять его природу. Ты отправишься вниз.
Старкиллер бросил быстрый взгляд на Учителя.
— Да, Господин.
Юноша снова повернулся к панораме. Блестящие струйки пара били с обшивки в пространство, мгновенно застывая и рассыпаясь разноцветными снежинками: изуродованный корабль нещадно травил воздух. Но при наличии внизу подходящей атмосферы это не было такой уж проблемой.
Избитое, осиротевшее, полуослепшее девятнадцатикилометровое звёздное чудовище висело на орбите небольшой и довольно скучной зелёно-голубой кислородной планетки.

ГЛАВА 2
Пропала суббота

Войны ждали, к войне готовились. Лихорадочно перестраивалась промышленность и логистика, запасались боеприпасы и горючее, одна за другой шли в войска директивы. В войсках к директивам относились… по-разному. Все понимали неизбежность Большой Войны, но мало кто не надеялся — обойдётся, небось, нешто.
Колкий страх, нетерпение, деловитое движение огромных масс людей. Суета — успеть бы, только бы успеть; хотя к Большой Войне успеть невозможно.
Кто-то возводил укрепрайоны, кто-то отрабатывал фигуры высшего пилотажа и боевое взаимодействие, кто-то тщательно взрыхлял контрольные полосы. Кто-то, как Павлов, скатывался во всё более мрачный и бессмысленный запой, нелепо волочился за балеринами, заслонялся от страха всё более бравурными и лживыми докладами наверх.
Наверху ждали тоже.
Невысокий, немолодой уже человек на самом верху — выше солнышка — спокойно и сосредоточенно напрягал все свои силы и все силы своей страны, чтобы спасти страну, чтобы спасти нечто большее, чем страна. За человеком стояла великая правда — а правда есть сила; но сил всё равно не хватало.
Пойди история чуть иначе — подлецы-историки написали бы: не предвидел, не предусмотрел, не подготовился.
Ложь. И предвидел, и предусмотрел. Не подготовился? Поди подготовься, когда четыре миллиона весёлых белозубых парней с засученными рукавами бряцают железками по ту сторону границы. Лучшая в мире армия, покорители Европы; да эта армия и была самой Европой в очередном её крестовом походе. Европа накачивала эту армию техникой, ресурсами, людьми — весёлой белозубой поганью. Английские банкиры накачивали её деньгами, американские олигархи — жратвой через «нейтральную» Испанию и технологиями через «нейтральную» Швецию аж до 1944 года. Но до сорок четвёртого, когда всё уже стало ясно, надо было ещё дожить, а пока ничего не было ясно, и вся сволочь мира накачивала ненавистью — великой ненавистью к великой правде — чудовищного миллионноголового зверя, низко — ниже кладбища — припавшего к земле перед неизбежным смертельным прыжком.
Одинокий усталый человек стоял между Родиной и зверем, пытаясь успеть сделать так, чтобы этот прыжок стал смертельным не для Родины, но для зверя. Родина должна была выжить.
— Так что, товарищ профессор, жить буду? — с мягкой усмешкой спросил больной.
Борис Сергеевич Преображенский, практически «личный» терапевт Сталина, несколько замялся, но профессиональная добросовестность взяла верх.
— Иосиф Виссарионович, у вас флегмонозная ангина. Тяжёлая, тяжелейшая даже флегмонозная ангина! — профессор и сам разволновался. — Госпитализация необходима. Полежать, отдохнуть, знаете ли, поскучать.
Сталин снова усмехнулся.
— Нет, на это я пойти не могу. Здесь поскучаю.
Волынское, где располагалась Ближняя дача, действительно было местом тихим. Но Сталин лукавил — скучать было некогда. Каждый рабочий день нынешнего, 1941 года был до отказа заполнен работой. Выходные, впрочем, тоже. Темп был взвинчен уже сверх всякой меры: Сталин чувствовал — он всегда чувствовал — и потому загонял себя. Во второй половине июня Сталин серьёзно простыл, температура больного подскакивала почти до сорока, и Бориса Сергеевича просили не отлучаться из Москвы. Вот и этот вечер субботы, похоже, пропал.
Профессор ещё некоторое время пытался скандалить, по старой «ушной» привычке щёлкал пальцами — но что он мог поделать. Он вышел из залы, плотно затворив за собой двери, попрощался с Мозжухиным и уже на выходе из приёмной столкнулся с двумя весьма озабоченными военными авиаторами в чинах. Все штатные атрибуты неизбежности и неотложности были на месте: кожаные портфели, блестящие сапоги и суровое выражение мужественных лиц. Рядом с военными маялся какой-то штатский с умным насмешливым взглядом. Неодобрительно покачав головой, добрый доктор направился к выходу. Люди Власика уже подогнали машину.
Сталин отхлебнул чаю с лимоном, огладил усы и снова вчитался в бумаги. Читать было трудно — кидало в жар, голова пухла и вроде бы даже потрескивала, но надо было читать, надо было думать, надо было принимать решения. Из представленных фотографий невозможно было понять ничего, да и торопливая пояснительная записка оставляла больше вопросов, чем ответов.
— Почему вы, а не кто-то из астрономов? — остро спросил Сталин.
Михаил Клавдиевич Тихонравов, уже тогда знаменитый конструктор, автор проекта «Ракеты 09» — первой в СССР взлетевшей ракеты на жидком топливе, сидел за столом напротив Сталина. Военные расположились по бокам от ракетчика — сольную партию сегодня играл он.
— Да я, собственно, здесь случайно оказался. У нас постановление о серийном производстве ожидает подписания, ракета М-13 и боевая машина, вы знаете.
— Всё будет подписано, — ещё бы Сталин не знал про «Катюшу», — получит Флёров свою батарею. Продолжайте.
— И меня вот товарищи в Наркомате нашли и попросили сделать экспертное заключение. — Товарищ слева коротко кивнул, товарищ справа приосанился. — Мы всё посмотрели, запросили снимки в Кучинской обсерватории. Это они первые зафиксировали… объект. Пулково тоже устойчиво наблюдает, и в Томске подтверждают.
Тихонравов вздохнул и продолжил:
— Объект искусственного происхождения, сомнений нет. Форма регулярная, и мы наблюдаем самостоятельное свечение.
— Это может быть сверхвысотный аэростат?
Учёный замялся, но честно признал:
— Мы не знаем, что это за объект. Но, как вы понимаете, не аэростат: на такой высоте от земли атмосферы уже нет. У меня в книге «Ракетная техника» про это подробно…
— Я прочитаю, — пообещал Сталин, делая пометку. Он действительно читал очень много и очень быстро и собирался выполнить обещание. Но не сейчас.
— Объект находится на синхронной… геосинхронной орбите, — поправился ракетчик, — висит точно над Москвой. В астрономическом, конечно, смысле.
Он покрутил в воздухе пальцами, изображая кривоватую восьмёрку.
Сталин неприятно нахмурился.
— Мы подняли звено истребителей, товарищ Сталин, — быстро сказал авиатор слева.
— И звено бомбардировщиков, товарищ Сталин, — быстро сказал авиатор справа.
— Зачем? — изумился товарищ Сталин.
— На всякий пожарный.
— Значит, бомбардировщики…
Иосиф Виссарионович задумчиво отхлебнул чаю.
Авиатор слева отхлебнул чаю. Авиатор справа отхлебнул чаю. Михаил Клавдиевич подумал и тоже на всякий случай отхлебнул чаю.
— «Звезда КЭЦ»? — задумчиво спросил Сталин, припоминая фантастическую повесть, прочитанную им ещё в 1936 году. — Всё-таки ракета? Какая-то из иностранных держав смогла запустить ракету с бомбами на борту.
— Не могла, товарищ Сталин, — убеждённо ответил учёный. — Никто не мог.
— Вы что же, товарищ Тихонравов, полагаете, будто ваш Ракетный институт невозможно обогнать в данном вопросе? — раздражённо проговорил Иосиф Виссарионович. — Винклер в Германии запустил ракету на жидком топливе ещё в тридцать первом году. На два года раньше вашей ГИРД! У немцев же работает Герман Оберт, у американцев — Роберт Годдард. Вы, ученики Циолковского, возомнили себя впереди всех, а теперь выясняется, что у кого-то есть возможность угрожать нашей столице бомбовым ударом.
Авиатор слева отхлебнул чаю. Авиатор справа отхлебнул чаю. Михаил Клавдиевич сглотнул.
— Иосиф Виссарионович, — тихо сказал он, — этот объект не мог запустить никто на Земле. Его наблюдаемая длина — не менее десяти километров, и это самая осторожная оценка. Методов для измерения массы объекта у нас нет вовсе.
Сталин откинулся в кресле. Взял со стола трубку, повертел в руках, положил на место.
— Собирайтесь, товарищ Тихонравов. В Кремль поедем в моей машине.

Сержант государственной безопасности Коля Половинкин стоял на Красной площади с букетом нежно-розовых лилий и чувствовал себя полным дураком. Он торчал тут уже битых полтора часа, несколько раз прошёлся до метро и обратно, съел три порции ароматного эскимо в хрустящей бумажной обёртке, даже полюбовался, как в Спасские ворота проезжают сразу пять больших чёрных авто, а потом ещё много авто поменьше, но тоже чёрных; в общем, помирал со скуки.
Хорошая девушка из общежития МИИТ, назначившая свидание перед Историческим музеем, оказалась вовсе не хорошей, а дурной. Даже, наверное, немного порочной, как аромат вот этих самых лилий. Наверное, теперь с подружками хихикает над простоухим сержантиком, которого так удачно провела. Или — хуже того — сидит в общежитии за накрытым ситцевой скатертью столом и учит какую-нибудь глупую тригонометрию с каким-нибудь глупым брюнетом.
Он с мрачным мстительным удовольствием вообразил, как приезжает на Бахметьевскую, подходит к шестому корпусу МИИТ, достаёт своё замечательное новенькое удостоверение с гербом… «А подать сюда порочную девушку Зинаиду! И её глупого брюнета тоже».
Сам Половинкин был вызывающе белобрыс, отчаянно голубоглаз и внешность свою полагал совершенно недостаточно мужественной, потому имел склонность хмурить брови и выдвигать вперёд нижнюю челюсть. Правда, силушкой папа с мамой не обидели, да что с того? Сильных теперь много. Разве может кто-то быть слабым в такой замечательной стране, как СССР? Когда такая страна прикажет быть героем, у нас героем становится любой.
Коля подумал, что обязательно стал бы героем, но просто пока не было повода. Он стоял в стенке против зареченских, ходил в одиночку в тайгу на две недели, прыгал в клубе с парашютом и, в общем, знал, что при случае себя покажет. Кроме того, Коля неплохо стрелял и боксировал: он чувствовал — он всегда чувствовал, — как надо держать оружие, чтобы пуля летела в цель, и как надо держать себя, чтобы кулак соперника в цель не прилетал. А когда на показательных выступлениях по новой милицейской борьбе «самбо» сам знаменитый спортсмен Харлампиев вызвал его из зала на ковёр, Коля просто чувствовал всё, что собирается делать соперник, и так выворачивался и так упирался, что Анатолий Аркадьевич даже вспотел, пока наконец не сумел провести болевой приём. Харлампиев потом хвалил Половинкина, говорил, что у того прекрасное чутьё, и советовал серьёзно заниматься спортом, но в училище младшего командного состава НКВД их обучали хоть и тоже борьбе, но совсем, совсем иным приёмам…
По окончании училища комсомолец Николай Половинкин получил отличные новые сапоги и направление в Москву, где и скучал смертельно, ибо никаких серьёзных дел ему пока не поручали. Под серьёзными делами Коля понимал, например, разоблачение шпионской сети, окопавшейся в научном центре по изобретению новейших электрических подводных лодок. Или, например, полёт на Марс для установления там советской власти, как в замечательной книжке «Аэлита» писателя Алексея Николаевича Толстого, только чтоб победить. Уж наверное, такая девушка, как Аэлита, не стала бы обманывать Николая Половинкина и охотно пошла бы с ним в кинотеатр «Москва», где с февраля сорок первого года крутили стереофильм «Концерт» режиссёра Андриевского. Коля очень хотел посмотреть объёмное кино, но до сих пор как-то не получалось.
Вот и сегодня — пропала суббота, в общем. Подтянутый постовой милиционер, почти ровесник, в очередной раз с понимающим сочувствием бросил взгляд на Половинкина, поправил обшлаг модного белого кителя и отвернулся. Было жарковато.
Коля вздохнул, поглядел на часы, потом на порочные лилии. Наверное, лучше всего будет оставить их у какого-нибудь памятника.
Он огляделся.

И в этот самый момент знакомые иголочки упёрлись в виски. Так случалось, когда он чувствовал, и Коля привык относиться к иголочкам как к хорошим подружкам, всегда готовым предостеречь его от падающей сосульки или наряда вне очереди. В этот раз подружки казались чем-то напуганными.
Половинкин стал осторожно осматривать площадь перед Историческим музеем. Не прямо перед собой, нет: любой охотник (и любой читатель приключенческих книг) знает, как верно дикий зверь чувствует прямой взгляд. Сержант государственной безопасности с безразличным видом пялился в никуда и деликатно ощупывал гуляющих прохожих периферийным зрением. До тех пор, пока нежные иголочки не запели ему прямо в виски, тонко и звонко: динь-дон, динь-дон! вот-и-он! вот-и-он!
По брусчатке площади не быстро, но очень спокойно и целеустремлённо вышагивал высокий худощавый юноша в странной коричневой робе, похожей на костюм лёгкого водолаза. Юноша не выглядел крепким, но жилистым и точным в движениях. Он низко наклонил коротко стриженную голову и мог бы показаться сутулым, если бы такая осанка не казалась всего лишь подготовкой к внезапному прыжку. На поясе странного костюма болталась недлинная металлическая штуковина, вроде складной подзорной трубы, что хранилась в сундуке у деда в Саратове. Коля мог бы поклясться чем угодно, что безобидная с виду железяка была оружием, и очень важным для его владельца: правая рука гражданина всё время тянулась к этой трубе, оглаживала кончиками пальцев, но всякий раз будто отдёргивалась, убедившись в близости оружия. Кисть руки, кисти обеих рук были плотно покрыты шрамами, и Коле сразу не понравилась естественная привычность этих шрамов, как будто гражданин в водолазном костюме считал явное уродство такой же важной частью себя, как и непонятное оружие на поясе.
И странного юношу, и все его странные подробности Половинкин успел рассмотреть хоть и периферийным зрением, но чётко и быстро. Так же быстро сержант госбезопасности принял решение последовать за гражданином, который уже сворачивал за угол музея, направляясь, по всей видимости, к гранитной глыбе Мавзолея Владимира Ильича Ленина. Не понравился Коле гражданин, ох не понравился.
Неприметно следуя за юношей в водолазном костюме, Половинкин обратил внимание, что гуляющие, которых к вечеру рабочего дня собралось на площади уже немало, как бы сами собой расступаются перед всё так же ровно вышагивающим «водолазом». Перед Колей, допустим, тоже многие расступались, но Коля-то всё-таки был парень видный, да и новенькая форма способствовала. Не боялись, конечно, — кто же в СССР забоится формы сотрудника НКВД, кроме, ясное дело, шпионов и бухаринских недобитков. Уважали. А вот перед странным юношей прохожие расступались так, будто вовсе не видят его, просто вдруг захотелось поближе рассмотреть особенно интересный камень в брусчатке или приспичило переступить с ноги на ногу.
Коля с тревожным интересом наблюдал, как юноша приближается к небольшой очереди, сгрудившейся перед входом в Мавзолей. Вопреки его ожиданиям, никто из собравшихся прохожих не одёрнул наглеца, нарушающего покойное достоинство святого места, не щёлкнул парня по носу со словами «куда прёшь, не на базаре». Толпа расступилась перед юношей, как морская вода перед каким-то древним колдуном в сборнике завиральных сказок, который Коля читал у деда в Саратове.
На самого Половинкина прохожие смотрели несколько неодобрительно, дороги никто особо уступать не спешил, и он уж начал беспокоиться, что упустит вероятного нарушителя, когда тот, поравнявшись с торжественно-чёрным провалом входа в Мавзолей, вдруг запнулся и сбил шаг, удивлённо поворачивая голову вправо. Только что сосредоточенно поджатые губы на мгновение приоткрылись, сделались почти пухлыми, как будто их обладатель столкнулся с невообразимо высокой силой, заведомо превышающей его собственные детские силы.
Но растерянность продолжалась лишь краткий миг. Юноша снова поджал губы, опустил голову, отвернулся от багрово-алой надписи «ЛЕНИН» и продолжил своё целеустремлённое движение к парадным воротам Кремля — Спасской башне. «Как паровоз», — подумал Половинкин и в этот именно момент всей душой, всеми её иголочками почувствовал, что «водолаза» во что бы то ни стало необходимо остановить, не дать ему войти в Кремль, иначе случится что-то непоправимо ужасное и окончательное. Юноша был не просто странным — он был вражеским диверсантом, понял Коля и мысленно взвыл от восторга. Подвиг! Подвиг! — эта мысль наполнила его силой и уверенностью. Жаль, нет пистолета, да кто ж с пистолетом ходит на свидание.
Он ускорил шаг, но воздух вокруг будто бы сгустился, не давая ни бежать, ни дышать толком. Преследуемый двигался неожиданно быстро, всё так же по прямой. Всего несколько метров заставили Колю взмокнуть, но он стиснул зубы и сокращал расстояние.
Диверсант вдруг остановился, словно наткнувшись на невидимую стену. Всё так же не поднимая головы, он очень плавно, как в замедленной съёмке, начал разворачиваться прямо на подбегающего Колю, правой рукой хватаясь за свою непонятную трубу и в сильном угрожающем жесте вскидывая левую навстречу сержанту.
«Пропала суббота», — весело подумал Коля Половинкин, подныривая под эту занесённую руку и тыча букетом нежно-розовых лилий прямо в серые холодные глаза диверсанта.

ГЛАВА 3
Парад планет

Гуманоид привыкает ко всему.
Вчера ты боишься каждого встречного. Красномордый адмирал Криф орёт на тебя, надменный командор Пьет гоняет по палубам с дурацкими поручениями, даже собственные товарищи по кубрику, такие же лейтенанты, подкладывают в твою койку вонючих фондорских гипножаб и мочатся в казённый скафандр.
Потом выясняется, что бояться надо гораздо меньшего количества людей, потому что почти все твои обидчики вдруг — пфф! — украшают вакуум, погребены под завалами алустила, сложены штабелями в корабельных банях, в лучшем случае — купаются в цистернах с противной сладковатой бактой.
А потом ты вдруг превращаешься в капитана сильнейшего Имперского линкора, и тебе не нужно бояться ни адмирала Крифа — потому что Криф казнён, — ни даже хозяина этого самого корабля, Лорда Вейдера. Потому что борьба за живучесть, пожаробезопасность и герметичность, восстановление планетарных приводов и хотя бы одного генератора щитов, руководство аварийными командами, анализ повреждений и оставшихся ресурсов — всё это не оставляет времени на глупые страхи.
Таус думал, что сразу после аудиенции Вейдер удалится в свою каюту, отдыхать, медитировать, искать пути в Силе — что там положено делать джедаям. Но нет, Владыка ситх всё время был рядом, его приказания всякий раз оказывались точны, а советы — полезны; да и техники становились гораздо покладистее, когда за спиной Тауса вырастала высокая фигура в чёрном плаще.
Вейдер, очевидно, тоже пострадал во время катастрофы. Таус слышал прерывистое дыхание из-под маски, видел, как тёмный джедай иной раз замедлял шаги, словно они причиняли ему острую боль. Но низкий уверенный голос звучал всё так же твёрдо — дух превыше плоти; тем более что эта плоть, по слухам, наполовину была из пластика и металла.
В кадровых вопросах Вейдер не ограничился повышением Игнази. Он заполнил ряд вакантных должностей на мостике уцелевшими офицерами из 501-го Легиона и отряда «Буран». Расчётная десантная нагрузка «Палача» составляла тридцать восемь тысяч бойцов, но в пробном рейсе на борту оказалось около пяти. После катастрофы из обоих легионов уцелело менее трёх тысяч. Да, каждый из них отличался умом, сообразительностью, был силён и прекрасно тренирован — но, увы, лишь для действий на поверхности. Многие из легионеров, разумеется, обладали навыками пилотирования десантных средств, однако челнок против Имперского Суперразрушителя — всё равно что гизка против ранкора. Конечно, при великой нужде можно попытаться погладить… Нужда была велика.
С палубными пилотажными группами дело обстояло ещё хуже. Их кубрики располагались рядом с Основным ангаром, на который пришёлся первый же удар. Уцелело всего около тридцати пилотов — меньше, чем пригодной для пилотирования техники. Вероятно, для подмены выбитого командного состава эти лётчики подошли бы лучше легионеров, но совсем уж раздёргивать их было нельзя: случись что — и линкор можно будет прикрыть только остатками СИД-истребителей. На ионники и турболазеры надежды было мало: оставшихся силовых агрегатов впритык хватало на обеспечение энергопотребления самого корабля, а сдвоенные ионные двигатели палубников были неприхотливы, надёжны и обладали автономностью в пределах двух стандартных суток. Впрочем, Таус не верил, что в случае сколь-нибудь серьёзной атаки «Палач» протянет хотя бы пару часов.
Какими соображениями руководствовался Вейдер, формируя новый командный состав? Наверное, эта его Сила позволяет как-то отличать достойных; Таусу было некогда задумываться. Как бы то ни было, среди вновь назначенных офицеров флотских не было, флотские — каста особая; но роскошествовать уже не приходилось. Поэтому Таус испытал немалое удивление, когда протокольный дроид доложил о прибытии лейтенанта Эклипс и в залу Резервного оперативного центра решительно вошла гибкая высокая блондинка в строгой тёмно-синей форме Имперского военного флота.

Лаврентий Палыч Берия любил знать всё. Такая работа. Потому и тащил на себе огромный воз научных проектов, старался досконально вникать в тонкости всех технических новинок, с которыми соприкасался: от электронных счётных устройств, которые ещё в 1939 году представил в Московском энергетическом институте профессор Сергей Алексеевич Лебедев, до — много позже — атомного проекта.
Да и не в одной работе дело; обладая от природы тонкой, романтичной натурой, Народный комиссар Внутренних дел СССР чувствовал — он всегда чувствовал, — когда вселенная подбрасывала интересную загадку. Берия, как и всё советское руководство, знал о предстоящем военном конфликте с Германией и при других обстоятельствах не стал бы отвлекаться, но сегодня загадка оказалась особенно заковыристой и привлекла внимание Самого.
— Говоришь, никто его не видел? — Сталину крепко нездоровилось. Но спокойный хрипловатый голос звучал всё так же твёрдо — дух превыше плоти; тем более, когда эти дух и плоть носят такое несгибаемое имя.
— Так точно, товарищ Сталин. Этот сержант, Половинкин, утверждает, что следовал за диверсантом от самого Исторического музея и будто бы люди сами расступались, будто бы невидимка он.
— А как же сам сержант его углядел?
— Говорит, просто почувствовал. А потом заметил водолазный костюм. Ну и пошёл за ним.
— Твоё ведомство?
— Так точно, товарищ Сталин. Но он не на службе был, девушку ждал, я проверил. Он сейчас у нас, до выяснения, можно уточнить.
— Лаврентий, некогда нам уточнять. Сам знаешь… — Сталин не договорил, но Берия понимал его без слов.
— Мои подтверждают. Видели сержанта госбезопасности, шёл по Красной площади с букетом. У самой Спасской вдруг рванулся к воротам, и тут перед ним будто бы из воздуха образовался этот диверсант. Они схватились, пока охрана подбежала, этот Половинкин его уж придушил, насилу отцепили.
— Крепок твой Половинкин, — хмыкнул Сталин, — водолаза придушил.
— Иосиф, — очень осторожно сказал Берия, — это не самое интересное.
Он помолчал, подбирая слова поточнее:
— Во-первых, костюм не водолазный, а вроде рабочей робы. Вот только материал мы опознать не можем.
Сталин усмехнулся.
— Роба дешёвая, а материал модный?
— Никак нет, материал обычный. Только его невозможно разрезать — не берёт ни одна сталь.
— Вот из чего надо самолёты делать, Лаврентий. Надёжные были бы самолёты, это тебе не перкаль, — Сталин любил авиацию, уделял ей много сил и не понаслышке знал конструкторскую проблематику.
— Мало того, он не поддаётся воздействию огня, — добавил Берия. — Не горит совсем. Мы пробовали бунзеновской.
Сталин снова усмехнулся, ослабил воротник. Поздняя вечерняя прохлада почти не снимала с тела болезненный жар.
— Практично, — признал он, снова подумав об авиации, — а что «во-вторых»?
— Во-вторых, — сказал Берия, — этот диверсант вроде бы пытался ударить сержанта то ли какой-то лампочкой, то ли электрической дугой.
— Электрической дугой? — с лёгким сомнением переспросил Сталин.
— Так точно. Но Половинкин у него эту дугу выбил почти сразу, он никого даже не зацепил. Оказалась просто небольшая труба с клавишей. Мы нажимать не стали, срочно вызвали Патона.
— Евгения Оскаровича? — уточнил Сталин. — Он же мостами занимается.
— Обычно мостами, но сейчас он со сто восемьдесят третьим заводом работает, налаживает им автоматическую систему сварки для танков.
— Это хорошо. Танков должно быть много. И что товарищ Патон?
— Евгений Оскарович эту трубу разобрал. Утверждает, что не сварочный прибор. Нет, и не бомба, — ответил нарком на невысказанный вопрос, — люди Судоплатова сразу собаками проверили. Там внутри были просто несколько стекляшек, небольшой кристалл и ещё ряд деталей. Товарищ Патон назначение прибора объяснить затрудняется, но ничего подобного из зарубежного опыта ему тоже не известно.
— Это не диверсант, Лаврентий, — очень спокойно сказал Иосиф Виссарионович, — это не просто диверсант.
— Иосиф, ты думаешь, это как-то связано… — Берия чуть поднял голову, не отводя умных глаз от лица Сталина.
— Что твой сержант говорит?
— Убеждён, что труба — оружие. Объяснить не может, говорит — почувствовал.
— Почувствовал, значит… Где прибор?
— У Судоплатова. Он сейчас в приёмной.
Сталин снял телефонную трубку.
— Товарищ Поскрёбышев… нет, чай не надо. Пригласите товарища Судоплатова. И позвоните Меркулову, пусть приведёт этого сержанта, Половинкина. Да, и тогда уж чай.

— При капитане Игнази вы можете говорить свободно, лейтенант, — произнёс Вейдер.
«Он всё равно скоро тут сдохнет», — привычно съёрничал про себя Таус, отрываясь от бесконечной кипы рапортов и рассеянно присматриваясь к лейтенанту Эклипс.
Лейтенант была хороша. Гибкая фигурка, правильные черты лица — у него дома такое лицо назвали бы породистым. Прямой взгляд чистых чуть раскосых глаз, светлые волосы, сейчас торопливо убранные под форменную фуражку. Девушка, очевидно, знала, что ей идёт форма, и носила её с видимой гордостью. Конечно, в Эклипс не было такой совершенной тонкой красоты, как, например, в танцовщицах альдераанского балета, каждый год прилетавших к ним на Арканис. Животной привлекательностью твилекки девушка тоже не обладала.
«И к лучшему», — подумал Таус. Он охотно признавал за самим собой некоторую мягкотелость, потому тянулся к женщинам строгим. Лейтенант Эклипс производила достаточно строгое впечатление.
— Лорд Вейдер, — губы девушки чуть подрагивали, но держалась она ровно и смотрела прямо перед собой. — Старкиллер захвачен аборигенами.
Отброшенное Вейдером кресло прокувыркалось через всю залу и, ударившись о стену, осыпало дождём обломков протокольного дроида.
— Безмозглый мальчишка!
Владыка ситх в несколько быстрых шагов пересёк Резервный оперативный центр и навис над Эклипс.
— Как это произошло, лейтенант?
Девушка стояла теперь ещё прямее, но страха заметно не было. Таус мимолётно позавидовал её выдержке. Протокольный дроид очень-очень вежливо выкатился за дверь.
— Я посадила «Тень» согласно приказу, в укромном месте. Генератор невидимости всё время был включён, визуально обнаружить нас не могли. Радарами тоже… кажется, у них вообще нет радаров.
Девушка на секунду умолкла, восстанавливая дыхание.
Таус подумал, что даже если у аборигенов этой чахлой планетки и есть какие-то там радары, то засечь Имперский диверсионный корабль они всё равно вряд ли могли. Он не сомневался, что «Тень», о которой говорила девушка, была диверсионным транспортом — раз уж на нём установлен генератор невидимости.
— Старкиллер приказал открыть люк и вышел, — продолжала девушка, — просто вышел. Он сказал только, что пойдёт к источнику Силы и заберёт то, что должен.
— Он взял с собой дроида? — гораздо спокойнее спросил Вейдер.
— Нет, мой Лорд. Но он сказал, что Прокси всё записывает, у Старкиллера в комбинезоне была спрятана камера. В воротнике.
Владыка ситх молча протянул руку. Эклипс тут же достала из нагрудного кармана карту памяти, отдала Вейдеру. «Умная», — подумал Таус, внимательно разглядывая нагрудный карман.
Так же молча Вейдер прошёл за стол, сел в одно из уцелевших кресел, откинул плащ. Нагрудные индикаторы системы жизнеобеспечения мигали приветливо, как вечно слезящиеся глаза флаг-капитана Банну. Таус заворожённо наблюдал, как Вейдер вставляет карту в разъём на броне. Ему всегда хотелось иметь возможность залезать в Голосеть без помощи вычислителя или планшета. Стоишь себе на вахте, заскучал — открываешь, например, нар-шаддарский канал «твилекка+»…
Вейдер резко откинулся в кресле, матовые перчатки стиснули подлокотники, широкие плечи поочерёдно подрагивали.
Капитан поглядел на Эклипс. Девушка чуть заметно ему подмигнула.
— Безмозглый мальчишка, — негромко повторил Вейдер. Чёрные его ладони по-прежнему крепко сжимали подлокотники, но сидел он теперь ровно. — Он был слаб, когда я нашёл его. Теперь ненависть стала его силой. Он слишком привык идти напролом.
Эклипс сделала шаг вперёд, и Таус снова поразился её отваге.
— Мой Лорд, я прошу разрешения взять отделение легионеров и…
— Я займусь этим лично, лейтенант. Нам потребуется дроид-переводчик. Подготовьте «Тень».

После драки с водолазом, который сначала оказался диверсантом, а потом сварщиком, Колю было уже сложно удивить, на сегодня запас удивления казался исчерпанным.
Там, на площади, сперва его крепко скрутила набежавшая охрана. Половинкин потрогал набухший нос. Но потом ничего, разобрались. Куда унесли бесчувственного юношу, он не знал. А сам он тут же предъявил удостоверение, дал первичные показания, мол, так и так, диверсанта задержал, чего ж.
Прикатил товарищ генерал-майор Абакумов, здоровый мужик, явно и сам не дурак подраться. Посмотрел на Половинкина, на рассыпанные цветочки. Похмыкал, забрал Колю с собой.
Поехали на Лубянку, к следователям. Коля снова всё подробно рассказывал, отвечал на вопросы. Вечерело. Следователь был ласков, предложил папиросу, потом бутерброд. Папиросу Коля взял, а вот от бутерброда пришлось отказаться: прибежал взмыленный майор и забрал Половинкина. В коридоре коротко бросил: «Крути дырки, орден заработал», — и потащил за собой. Коля подумал, что орден, конечно, гораздо лучше бутерброда.
Поехали снова в Кремль. Коля снова отвечал на вопросы. Пришли Абакумов, товарищ комиссар государственной безопасности первого ранга Меркулов — ну, этот-то явный интеллигент, — сержанту госбезопасности эти люди, конечно, были известны, но вот на личное знакомство он никак не рассчитывал. С ними седоусый гражданский по имени Евгений Оскарович. Показали Коле электрическую трубу, что он выбил из рук у диверсанта на площади. Половинкин твёрдо знал, что это оружие — но обосновать не мог. Гражданский сердился, шевелил усами, наконец ушёл. Коля думал об орденах и бутербродах. Но больше всё-таки о бутербродах. С толстой ливерной колбасой. С жареными куриными сердечками, разрезанными вдоль и смазанными сметаной. С крыжовниковым вареньем…
Додумать ему не удалось, потому что снова пришлось удивляться. Пока они вместе поднимались в бывший Сенатский дворец, товарищ Меркулов благожелательно рассказывал, что товарищ Иосиф Виссарионович Сталин живёт в Кремле с 1922 года, в 1930 тут сделали перепланировку, а центральное отопление появилось совсем недавно, до этого топили дровами, но идут они, конечно, не домой к товарищу Сталину, а в рабочий кабинет, на второй этаж.
С этого момента сержант госбезопасности, что называется, «поплыл». Слишком уж много впечатлений свалилось на парня в один день. Коля думал, что даже если получит орден — у деда в Саратове всё равно их два и ещё несколько медалей. Думал, что бес с ними, с бутербродами — не в бутербродах счастье. Думал, что Зинаида — девушка глупая, но даже если бы была умная — много девушек на свете.
А товарищ Сталин — один.
Ну ведь просто же никто не поверит, когда он будет рассказывать, как спас товарища Сталина от сварщика-диверсанта, а товарищ Сталин ему за это, может быть, даже пожал руку.
И до того ото всей этой катавасии обалдел Коля, что не мог потом вспомнить ни как шёл по коридору, украдкой ощупывая дубовые панели со вставками из карельской берёзы, ни проверявшую его охрану, ни доброе лицо товарища Поскрёбышева, как раз протиравшего синей бархоткой умную лысую голову.
Восстанавливаются Колины воспоминания вот с какого эпизода.
Стоит, значит, он по стойке «смирно!» в кабинете товарища Сталина и смотрит на стол. На столе — телефон, графин, пепельница, всякие такие полезные вещи. И, кстати, чай с бутербродами. А в центре стола — тот самый маленький сварочный аппарат, которым диверсант на площади размахивал.
За столом кругом сидят товарищи Меркулов, Абакумов, Берия… господи, Берия!.. какой «господи», я же комсомолец… Ещё какой-то незнакомый генерал-лейтенант с цепкими глазами…
И вот тут сержанта госбезопасности, что называется, «отпустило».
Потому что смотрел он прямо на товарища Сталина, а товарищ Сталин улыбался в усы, и понимал Коля, что нигде, никогда, ни за что не случится в честной его жизни ничего более важного. И даже если придётся отдать честную его жизнь за социалистическое Отечество, и если вдруг бог на небе всё-таки есть, и если Коля вдруг вознесётся на небо — даже там, на небе, не увидит Коля никого главнее товарища Сталина.
Тут товарищ Сталин снова указал ему на стул, и только Коля Половинкин выдохнул и собрался наконец присесть, как знакомые подружки-иголочки остро и беспрекословно упёрлись ему в виски. Как-то совсем нехорошо упёрлись.
Из приёмной послышался металлический хруст, крики и звуки падающих тел. Что характерно, падали эти тела не на пол, скорее разлетались по стенам и даже вроде бы к потолку. Раздался глухой треск, и Коля почему-то сразу понял, что это разваливается напополам письменный стол. Звенело стекло.
Первым среагировал незнакомый генерал-лейтенант. Подобравшись и хищно ощерившись, будто раскусил негодную цукерку, он прыжком занял позицию справа от двери. Одной рукой нашаривал он кобуру, да кобура была пуста; другой отмахнулся за спину, мол, не спи, укрывай! Абакумов с Меркуловым двигались тоже, и Берия, сидевший ко входу спиной, неудобнее всех, разворачивался вместе со стулом, на одной ножке.
Товарищ Сталин по-прежнему стоят с нераскуренной трубкой в руке. Он не казался напуганным, ни даже взволнованным. Он казался довольным.
Коля мимолётом подивился выдержке вождя, подхватил со стола тяжёлую пепельницу; в другую руку будто сам собою прыгнул маленький сварочный аппарат. Коля не знал, зачем: пепельница-то для броска была явно пригоднее.
Вопли в приёмной стихли. Умная лысая голова товарища Поскрёбышева просунулась было в кабинет, раскрыла рот — да так и сгинула обратно вместе с половинкой крепкой, тяжёлой дубовой двери. Вторая половина взорвалась ворохом древесной трухи, засыпая кабинет опилками. Бронзовые петли качнулись ещё раз и застыли, роняя гнутые шурупы.
На пороге возвышалась огромная чёрная фигура в блестящей каске, тёмном матовом нагруднике и длинном широком плаще. Руки и ноги пришельца покрывали перчатки и сапоги из плотного каучука, вроде автомобильных покрышек.
Подробнее Коля рассмотреть не успел, потому что опомнившиеся генералы не сговариваясь оттянулись от входа и как-то сами собой выстроились в тонкую линию между гигантом и товарищем Сталиным.
Гигант медленно повернул голову, и Коля понял, что вместо лица у пришельца маска со жвалами и круглыми глазами, как у огромной вши с агитплаката «Красноармеец! Берегись тифа!». Маска теперь смотрела прямо на Колю.
«Ещё один сварщик, бригадир, наверное», — подумал Половинкин, поспешно вставая в шеренгу с начальством.
«Занятные лампочки на груди», — подумал Берия, вспоминая электрические счётные устройства профессора Лебедева.
«Какой типаж для пьесы про инженера!» — подумал Меркулов, мысленно прикидывая сюжетец.
«Здоровый шкафчик, ну да не таких роняли», — подумал Абакумов, незаметно разминая трицепсы.
«Жаль, нет ледоруба хотя бы», — подумал Судоплатов, да кто ж с ледорубом ходит к Сталину.
— Присаживайтесь, товарищ, — сказал Сталин, указывая на стул.

ЧАСТЬ II
Заземление

ГЛАВА 4
Первое правило Кирхгофа

Старкиллер молча страдал, отвернувшись к стене и уткнувшись лбом в твёрдый холодный пластик койки. Действие веществ, которыми его напичкали сразу после неудачной попытки проникнуть в крепость местных неправильных ситхов, понемногу заканчивалось. В голове прояснялось, тошнить уже не тянуло. Но унижение-то никуда не делось.
Унижение было чудовищное.
Старкиллер не был ни мыслителем, ни визионером, не обладал сколь-нибудь достаточным для глубоких онтологических выводов жизненным опытом. Он был убийцей, очень хорошим убийцей. Может быть, одним из лучших, и твёрдо собирался стать лучшим. Он чувствовал — он всегда чувствовал — угрозу и устранял её. Под угрозой — в широком смысле — понимался источник любого нежелательного возмущения в Силе, потому что единственным носителем Силы в Галактике должен был быть его господин, Лорд Вейдер. Может быть, ещё Император Палпатин, но тут юноша не был так уж уверен — Императора он не знал и обязан ему не был ничем. А Вейдер… Вейдер заменил ему родителей. Он спас Старкиллера, когда тот ещё не носил своего грозного имени, от нападения подлых мятежников. Он воспитывал его, учил сражаться и владеть Силой. Вейдер, рискуя собственным положением и, вероятно, жизнью, берёг его от шпионов Императора, укрывая сперва на отдалённых планетах и лунах, наконец, на величайшем боевом корабле в истории — возможно, более мощном, чем легендарный «Вилн», — собственном флагмане «Палаче». Это был немалый риск: сеть агентов Императора раскинулась по всей Галактике, никто не мог чувствовать себя в безопасности даже в глубоких трюмах ещё не достроенного линкора.
Гигантский корабль возводили на орбите — такой монстр никогда не познает поверхности, ему не суждено отдать свою посадочную ногу. Обитаемый объём был собран и введён в режим ограниченного функционирования задолго до завершения работ над боевым, и в глубине алустиловых лабиринтов одинокий юноша проводил жизнь в жестоких тренировочных схватках с дроидами, просмотре учебных голокронов, бесконечных боевых медитациях. Развлечения не были доступны ему, да и не были интересны: жизнь ситха слишком коротка, чтобы тратить её на развлечения… любая жизнь слишком коротка.
«Тень» тряхнуло. Старкиллер поморщился и снова растёр запястья. Изуродованная ожогами световых мечей кожа почти не чувствовала боли, но суставы слишком долго остававшихся в кандалах рук чувствовали каждую воздушную яму. Подъём затянулся: в атмосфере скорость даже самых мощных космических кораблей была ограничена. Лорд Вейдер, который редко упускал возможность попрактиковаться в пилотировании, отобрал штурвал у лейтенанта Эклипс.
Эклипс.
Впервые он увидел её только накануне катастрофы. Предыдущий пилот, вздумавший смеху ради раскритиковать упражнения Старкиллера в Соресу, лишился последовательно рук, ног и — после небольшой назидательной паузы — головы, к тому времени уже сорвавшей голосовые связки в тонком захлёбывающемся, но бесполезном крике. Б-андроиды смели мусор в вакуумную шахту.
На следующий день у трапа «Разбойной тени» его встречала высокая светловолосая девушка в идеально сидящей форме лейтенанта Имперского флота. Он не сразу поверил, что это и есть его новый пилот, но девушка уверенно сказала: «Приказ мне ясен. Поддерживать работоспособность корабля и вести его туда, куда потребует боевая задача». Ответ устроил Старкиллера. Может быть, хоть эта проживёт подольше.
Ему нравилось смотреть на Эклипс, и он решил, что девушка красива. Она спокойно отвечала на его взгляд, и Старкиллер отвёл глаза, предпочитая думать о предстоящей работе.
«Хозяин, — сказал тогда Прокси, — боюсь, её будет невозможно перепрограммировать».
Верный Прокси прежде всегда был рядом, но теперь с наспех загруженным модулем перевода остался внизу, в чужой крепости. Без него будет скучнее.
Лица живых людей юноша видел редко, если не считать чёрной маски Учителя. Но и Лорд Вейдер находил для него время нечасто — Владыка ситх вынужден был бесконечно скитаться по Галактике, от Корусанта до Внешнего Предела, выкорчёвывая затаившихся сторонников Совета джедаев, выжигая мятежную скверну.
Ночами юноша закрывал глаза, прислонялся подушечками пальцев к металлу переборок и слушал далёкий гул мобильных стапелей, треск сварочных аппаратов, вкрадчивый и монотонный звук нараставших на скелете огромного корабля мускулов, кожи, когтей, органов чувств — «ж-ж-ж..».
Старкиллер понимал, что всё это неспроста.
Ради него Вейдер нарушил даже старинное и свято соблюдаемое правило ситхов — закон Бейна. Юноша гордился учителем и себя самого искренно полагал лишь инструментом в руках мастера.
Теперь инструмент подвёл хозяина. Физическая боль, в которой за долгие годы тренировок он привык находить спасение, сейчас почти не отвлекала.

Заведующий Особым сектором ЦК Александр Николаевич Поскрёбышев — по первой профессии фельдшер, юридическое и экономическое образование получил он много позже — от госпитализации отказался и сейчас руководил рабочими, зорко вертя залепленной пластырями головой. Восстановление приёмной было почти завершено, оставалось подогнать порожки дверей, ведущих в кабинет Самого.
Иосиф Виссарионович отдыхал внизу. Поскрёбышев знал, что отдых долго не продлится: даже после таких… необычных переговоров, даже мучимый жестокой простудой, Сталин праздности не терпел.
Убеждённый старый большевик, он твёрдо верил в необходимость и благотворность насилия, прежде всего — над самим собой. А постоянная готовность принудить к работе себя даёт право принуждать к ней других. Сталин знал, что люди глупы — если не найдётся что-то или кто-то, способный принудить их стать умными. Железной рукой! Иначе большинство только и делают, что чураются любой разумной мысли и дно бутылки ищут.
Сталин не любил насилие. Но иного выхода пока не было. Через не хочу, через не могу, через лень, страх и боль.
К слову, больным Сталин уже не выглядел, словно его исцелило и взбодрило сильнейшее потрясение недавних часов — шутка ли, встреча с братьями по разуму. Ну и что, что эти братья в пух и прах разнесли приёмную? Деревенский парень Поскрёбышев хорошо знал: в большой семье бывает всяко. А космос у них там, судя по всему, большой, да и воюют, похоже, часто.
Девятнадцать километров.
Поскрёбышев покачал головой. Корабль длиною в девятнадцать километров.
Тысячи планет.
Миллиарды, может быть, миллиарды миллиардов людей.
И при этом — такие провинциальные нравы.
Над Поскрёбышевым частенько посмеивались — за его простоту, некоторую мужиковатость, — но сам он никогда не стеснялся деревенского происхождения, не рвался изобразить тонкую натуру. Всегда помнил: оторвёшься от корней — засохнешь.
Но даже его удивило безмерно: вот так дуриком вломиться в Кремль, как в жалкие воротца какой-нибудь средневековой крепостишки. В Европе ж раньше как было: две деревни — «король», три — «анператор». А тут-то не император — а сам товарищ Сталин.
Хотя кабинет, конечно, всё одно разгромили.
Александр Николаевич критически осмотрел новодел: всё ли так. Обладая от природы почти абсолютной памятью, он ничего не забывал, но, правду молвить, звук разбиваемой собственным черепом дубовой двери предпочёл бы не вспоминать.
Непроизвольно проведя рукой по затылку, он снова покосился на дверь соседнего кабинета. Там спешно оборудовали место для робота. Железяку оставил чёрный хулиган по фамилии Вейдер.

* * *

Владыка ситх мерно сжимал и разжимал ладони. Обнажённую кожу головы и плеч овевал лёгкий ветерок — к счастью, палата медитации в его каюте, укрытой глубоко в недрах обитаемого объёма, при диверсии не пострадала. Вейдер месяцами мог обходиться без такого моциона, долг Империи часто забрасывал его в места, где не было барогазовой камеры. Его искалеченное, покрытое искусственной кожей тело существовало в коконе брони, с помощью системы жизнеобеспечения и кибернетических протезов; но вернее всего жизнь тёмного джедая питала неугасимая ярость.
Ярость позволила ему перенести раны, смертельные для любого другого живого существа. Ярость помогла оправиться от повреждений. Ярость питала разум. На фоне этой великой ярости было почти незаметно сегодняшнее разочарование глупостью и самонадеянностью его ученика.
Возможно, он был плохим учителем. Возможно, недостаточно было дать ученику грозное имя — Старкиллер! — и превратить его жизнь в бесконечную череду схваток и испытаний. Возможно, он действительно привык воспринимать Галена как своего сына — сына, которого у него никогда не было.
Как все по-настоящему сильные люди, Владыка ситх презирал ложь, особенно — ложь самому себе. Он сознавал, что ближе Галена у него действительно никого нет. Отправить юношу в самостоятельную миссию на эту планету было ошибкой.
Он и сам чувствовал — он всегда чувствовал — великое нестроение. Планета стояла на пересечении слишком многих путей Силы. Не так, как знаменитые Альферидис или Катарр, не так, как Малакор V. Нет, здесь Сила спала, но страшен был её внимательный сон, смертельно рисковал вольный или невольный возмутитель её спокойствия. Но и подлинного величия мог достичь лишь тот живой, кто не боялся проснуться.
Как знать, возможно, именно эта неправильная Сила и не позволила Старкиллеру добиться задуманного.
Вейдер глубоко вздохнул, раскрыл глаза. Привычно отвёл взгляд от собственного отражения на блестящих стенах медитационной палаты. Тело его ученика было испещрено шрамами. Тело учителя было одним большим шрамом.
Тёмный джедай усмехнулся. Мальчишке только предстояло познать боль. Но иначе настоящим ситхом не стать.
Вейдер снова задумался об Истинных ситхах — легендарной древней расе гигантов. Согласно преданиям, их власть над Силой превосходила мыслимые пределы. Истинные ситхи даже владели секретом бессмертия. В своё время Палпатин, тогда ещё не успевший стать Императором, привёл его на Тёмную сторону Силы, пообещав открыть секрет вечной жизни.
Вейдер давно понял, что это было обманом. Сила не нарушает физических законов Вселенной. Сила лишь управляет вероятностью.
Бессмертия не существует.
Можно быть гениальным писателем или знаменитым полководцем, изощрённым политиком или непобедимым любовником, блестящим художником или великим учёным — личного бессмертия тебе не достичь. Может быть, не существует даже вечного покоя.
Ему требовался куда более полноценный отдых, чем был сейчас позволителен. И дело было даже не в диверсии, нерасчётном гиперпереходе или потере почти всего командного состава. Нет: ему самому пришлось спуститься на поверхность, и это заурядное путешествие отняло слишком много сил.
Лейтенант Эклипс, пилот «Разбойной тени», филигранно посадила замаскированный корабль прямо на площадку перед невысоким строгим зданием в цитадели с тёмно-алыми, горящими, как Сердце Бейна на древних голокронах, звёздами на башнях. Вечерело. Вейдера вела Сила, он сам указал точное место касания и мимолётно подумал, что, кажется, эта строгая девчонка продержится со Старкиллером подольше её предшественников.
Одним движением руки разметав немногочисленную охрану, Владыка ситх неторопливо поднялся по широкой мраморной лестнице. Сила безошибочно вела его к центру этого мира — мира, который он должен был покорить, несмотря ни на что. Сзади неровной трусцой торопился наскоро перемонтированный Прокси — стандартные дроиды-переводчики могли не выдержать вероятных повреждений, да и нужен был пока всего один местный язык.
Вейдер высадил высокие, обитые потемневшим от непогоды и времени металлом створки дверей.
Ещё охрана, лестница, люди, комнаты, двери.
Разваленный напополам ударом Силы тяжёлый письменный стол.
Маленький человек, летящий прозрачный сосуд, свист дыхания, удар. Древесная труха — как тогда, на Кашиике.
И пятеро стоящих в ряд человек, своими телами закрывающих от угрозы ещё одного, невысокого, очень спокойного человека с жёлтыми глазами победителя.
Ярость вдруг схлынула, пришла усталость. Хотелось прислониться к запылённой стене и закрыть глаза, но впереди улыбался в усы центр мира, и пятеро легендарных воинов ждали, и было ясно, что привычные агрессивные переговоры на этот раз удачной идеей не станут.
Вейдер почувствовал зависть и мгновенный укол тоски о возможном, несбывшемся. У него был Старкиллер, но учеником управлял рабский страх, а не подлинная, осознанная преданность. Некогда на арене Геонозиса так же прикрывали их с Падме немногочисленные джедаи. Но у джедаев были хотя бы мечи; у этих же людей оружия не было — только крепкий светлокожий паренёк, стоящий с краю, успел неуловимым движением Силы стянуть со стола световой меч… да, меч Старкиллера. Впрочем, парень не был джедаем; никто из застывших перед ним людей не сумел бы остановить Владыку ситха.
И всё же каждый из них стоял с таким видом, будто, играя в какую-то игру, говорил: ты не пройдёшь.
Прокси безнадёжно отстал, и когда человек с прищуренными жёлтыми глазами что-то произнёс, Вейдер понял его по движению суховатой руки и по интонации. Владыка ситх прошёл к столу и осторожно опустил своё большое страшное усталое тело в одно из кресел.
Из приёмной донёсся стон отважного маленького человека и приглушённый лязг суставов подоспевшего Прокси.

— Занятное устройство, весьма занятное, — протянул старательно лысеющий молодой человек в интеллигентных круглых очках, — говорите, необходимо определить режим электрического питания?
Он ещё раз обошёл кругом занятное устройство, отдалённо напоминавшее костлявого человека, собранного из металла и вроде бы разноцветного эбонита.
Занятное устройство дружелюбно поморгало фоторецепторами.
Конечно, Пётр Сергеевич Жданов, к тому времени уже признанный специалист в области электричества, был знаком с пьесой «Россумские универсальные роботы» чехословацкого писателя Карела Чапека. У них в институте эта работа вызвала жаркие дискуссии — как в преподавательской среде, так и меж студентов. Такое время — всем интересно всё. Роботы — ещё как интересны.
Жданов был на самом взлёте своей блестящей карьеры. В прошлом году он защитил диссертацию на соискание учёной степени кандидата технических наук, в этом, 1941-м, докторская степень была присуждена ему — редчайший случай — без защиты, по совокупности достижений.
При этом назвать его карьеристом не повернулся бы язык у самого недоброжелательного из недоброжелателей: с достижениями всё было действительно весьма и весьма. Жданов работал в ВЭИ, параллельно преподавал в Московском энергетическом, был утверждён в звании профессора по специальности «Передача и распределение электрической энергии». Его труды по теории устойчивости электрических систем на долгие десятилетия определили такое симпатичное лицо советской энергетики. Студенты любили, коллеги уважали… НКВД, как выяснилось, нуждался.
Пётр Сергеевич, конечно, не испугался, когда поздно вечером за ним прикатили аж две служебные машины — кто же в Советской стране станет бояться НКВД, — но некоторое волнение, знаете ли, испытал: сложно не волноваться, когда тебя везут в Кремль, заставляют дать подписку о неразглашении и после краткого инструктажа под белы манжеты тащат на второй этаж где в особо огороженном закутке стоит, знаете ли, робот. И не просто робот, а он ещё свободно двигается, довольно бодро разговаривает по-русски, умеет рисовать, и его замечательные окуляры так похожи на твои собственные круглые очки.
Выяснилось, что этот робот по имени Прокси нуждается в электропитании. Розеток в Кремле было, конечно, в достатке, но, согласитесь, не всякая же розетка подойдёт роботу. В СССР того времени номинальное напряжение распределительной сети составляло 127 Вольт частотой 50 Герц — а вдруг у робота 24 Вольта на 400 Герц, как на морских судах? Сгорит ведь ценный говорящий прибор.
— Вы сумеете разобраться? — прямо спросил его крепкий, кажется, генерал госбезопасности, неотрывно присутствовавший с первого момента работы. — Прибор инопланетного происхождения, чрезвычайно дорогой и чрезвычайно важный для страны.
Пётр Сергеевич не обиделся. Он уже чувствовал — он всегда чувствовал — задачу, а никаких, сколь угодно сложных задач отродясь не боялся.
— Справлюсь, товарищ, кажется, генерал.
Кажется генерал чуть поморщился.
— Электротехника — это ведь, в сущности, очень просто, — безмятежно продолжал профессор. — Всё, что требуется в общем случае, это рассчитать баланс токов. Ну, как и куда они текут, фазы, величины, знаете ли.
— И куда они текут? — подозрительно спросил генерал.
— Да, в сущности, куда угодно, но только по проводникам, по диэлектрикам не текут. А величину тока в каждом проводнике определяет первое правило Кирхгофа, был такой учёный.
— Немец?
— Да, но давно.
— Тогда ладно, — успокоился генерал, — и что же Кирхгоф?
— А первое правило Кирхгофа гласит, что сумма токов в узле — это где проводники соединяются — равна нулю. В сущности, всё просто: сколько электроэнергии в узел пришло, столько и должно вытечь, понимаете?
— Несложно. Две силы соединяются — и вместе вдвое сильней.
— Именно! А студенты многие, представьте, не могут усвоить.
— Студенты, — хмыкнул генерал, хрустя костяшками пальцев, — в армию всех, дармоедов. Значит, товарищ Жданов, вы приступайте к общению, этот робот примерно владеет русским в объёме курса Главсоцвоса.
К сожалению, робот Прокси изучал русский язык по радиопередачам, а по радио, знаете ли, довольно редко рассказывают о соотношении систем физических единиц, принятых в разных галактиках. Телевизионные передачи со звуком, регулярно выдаваемые в московский эфир на средних волнах аж с октября 1931 года, тоже помогали слабо. Оставалось, знаете ли, графическое представление электрических параметров.
Прокси увлечённо рисовал на листочке бумаги синусоиды, меандры и круговые диаграммы. Жданов увлечённо переспрашивал, прикидывая схему переходного устройства. Разумные формы жизни нашли друг друга.
Через пару часов основные технические вопросы были решены, коллеги перешли к вопросам философским.
— Да, люди глупы, — со вздохом говорил Жданов, перепроверяя расчёты. — Если бы человечество тратило время на действительно полезные вещи, мы тоже давно бы покорили звёзды.
Надо было спешить: Жданову уже намекнули, что сам товарищ Сталин сейчас не спит, ожидает результатов его изысканий.
Пётр Сергеевич снял очки, протёр носовым платком. Снова надел. Посмотрел на часы. Было 3 часа 34 минуты утра 22 июня 1941 года.
Так вот и вышло, что начало войны Иосиф Виссарионович Сталин встретил в своём рабочем кабинете, на втором этаже бывшего Сенатского дворца.

ГЛАВА 5
Второе правило Кирхгофа

— Час назад Владыка Сталин известил меня о начале боевых действий. От лица Империи я заключил союз с Державой СССР. Империя будет верна союзническому долгу.
— Корабль серьёзно повреждён, мой Лорд. Мы не можем…
— «Палачу» не придётся вести войну в пространстве, капитан. У противодействующих сторон нет ни спутниковой группировки, ни эффективных зенитных сил.
Капитан Игнази пытался понять намерения Вейдера.
— Мой Лорд, у нас практически нет боеготовой палубной техники, а в десантных легионах осталось менее трёх тысяч бойцов.
— Пусть вас это не беспокоит, капитан Ингази. Подготовьте «Палач» к коррекции положения. Мы проведём орбитальную бомбардировку.
Подождав, пока за по-прежнему недоумевающим Таусом закроется дверь, Старкиллер в очередной раз тихо произнёс:
— Меч, господин. Он забрал мой световой меч.
В несколько быстрых шагов Вейдер приблизился к ученику. Лязгнул металл, низко загудел энергетический контур. Раскалённое лезвие светового меча почти коснулось лица Старкиллера.
Юноша упал на колени.
— Ты подвёл меня. Световой меч — это твоя жизнь, — глухо проговорил Вейдер. — Ты вернёшь его себе.
Старкиллер поднял взгляд.
— Но не теперь, — продолжил Вейдер. — Сейчас нам нужен этот союз.
Тёмный джедай медленно отвёл оружие. Юноша вздохнул, чувствуя, как уходит волна багрового жара. Смерти он давно уже не боялся.
— Мы можем уничтожить их всех. Растоптать всю планету.
Вейдер отключил меч, снова сжал кулаки и отвернулся к панораме. Далеко в пространстве, почти теряясь на фоне громадного корабля, мелькали ионные движки ремонтных дроидов, сыпались искры сварки. Тёмно-голубая, в разводах облаков планета внизу казалась совсем безобидной. Но Вейдер видел много таких планет.
— Император ждёт «Палач». Мы не можем восстановить системы корабля собственными силами и без необходимых ресурсов. Постройка базы и освоение поверхности займёт слишком много времени.
— Учитель, мы можем силой принудить их отдать всё.
— Ты был внизу, — по-прежнему отвернувшись, произнёс Вейдер. — Ты видел Гробницу. Ты видел звёзды на башнях.
Учитель и ученик, два тёмных джедая, замолчали.
— Большевики, марксисты, — Вейдер произнёс эти слова по-русски, как бы пробуя на вкус. Земной язык по фонетике не так уж отличался от стандарта.
Он наконец повернулся к юноше.
— Уничтожение — естественный путь. Сильные вытесняют слабых. Они ещё не знают о спящей в них Силе. Этот вид слишком фанатичен. В результате войны он не слабеет, а становится сильнее, его фанатизм и вера в победу не уменьшаются, но увеличиваются. Мы будем действовать другим путём.
— Как это сделать? — тихо спросил внимательно слушавший Старкиллер. — Их Сила не всегда будет бездействовать.
— Их Сила спит, но горит даже во сне, до предела разжигая их фанатизм. Этот вид, эти большевики захлёбываются в своей гордости, в своей преданности и патриотизме, в вере и любви. Их не сломить оружием.
Старкиллер вспомнил глаза бросающегося прямо на световой меч человека.
Вейдер вспомнил глаза вставших перед ним в ряд земных воинов… и жёлтые чуть прищуренные глаза их владыки.
— Они готовы идти в бой, не задумываясь о гибели, — сказал он. — Мы поставим их на службу Императору, превратим эту планету в форпост Империи.
— Учитель… не всех можно привести на Тёмную сторону.
— У остальных мы разорвём их связь с Силой, вырвем эти духовные корни большевизма! Мы будем опошлять и уничтожать главные основы народной нравственности. Мы будем браться за людей с детских, юношеских лет, будем всегда главную ставку делать на молодёжь, станем разлагать, развращать, растлевать её! — В круглых тёмных провалах глаз его маски, казалось, плескался, полыхал яростный огонь.
— Потребуется время, — сказал Старкиллер.
— Мы бросим всю мощь Империи на оболванивание и одурачивание людей. Сознание способно к изменению. Посеяв хаос, мы подменим земные ценности на фальшивые и заставим поверить в них. Уничтожим этот монолит, низведём до примитива, растопчем идеалы. Без власти большевиков их вид отупеет и в конце концов превратится в стадо скотов.
Резким движением он поднял сжатую в кулак ладонь, указывая на Землю, неторопливо вплывающую в панораму.
— Так победим!
Старкиллеру на мгновение показалось, будто Владыка ситх цитирует какой-то древний голокрон.
— Они воюют между собой, Земля разобщена, — осторожно заметил юноша. — Мы могли бы найти союзников и помощников среди других народов планеты.
— В других народах нет Силы. Они до сих пор существуют лишь потому, что большевики, — Вейдер снова использовал русский, — большевики ещё не осознали своей связи с Силой.
Он наклонился к ученику.
— Мы нанесём удар, когда Владыка Сталин менее всего будет ожидать этого. Но сначала нам необходимо восстановить «Палач».
— Да, господин.
— Ты хороший боец. Но плохой дипломат.
Ученик поднял голову, но Вейдер не дал ему ответить.
— Все эти годы ты готовился к другой миссии. Теперь Сила выбрала твой путь. Мне нужен шпион на поверхности.
— Там остался…
— Они наверняка уже догадались. — Он повернулся к Старкиллеру. — Ты полетишь к Владыке Сталину.
— Да, господин.
— Ты не сможешь справиться с ним самим. Найди слабину в его учениках.
— Да, господин.
— Ты заверишь его, что Империя в полной мере выполнит свои обязательства. Мы вступаем в войну на стороне Державы СССР.

На самом-то деле война началась много раньше даже артобстрела советской территории. Диверсионные группы — знаменитый «Бранденбург-800» — были заброшены и приступили к действиям за несколько дней. А вечером 21 июня немецкие минные заградители вышли из финских портов, чтобы выставить мины на Балтике. Упрямый архангельский мужик, адмирал флота Николай Герасимович Кузнецов, необходимость в проявлениях героизма среди рядового состава всегда полагал следствием скверной работы командования. Поэтому невеликий Советский ВМФ готовился к войне, как к работе, и встретил нападение организованно и эффективно, не испытав потерь в кораблях и морской авиации. Но исход схватки двух теллурократий решался на суше, многим морякам пришлось геройствовать на берегу.
Лётчикам повезло немногим больше: умирать и убивать за Родину можно было согласно ВУС, стратегического превосходства германская авиация не имела нигде.
Но немцы и не делали ставку на стратегию, их козырем в этой войне была тактика. План «Барбаросса» предполагал стремительное продвижение на территорию СССР по путям наименьшего сопротивления, иссечение коммуникаций, деморализацию личного состава, быстрое окружение разбитых частей и уничтожение их в котлах. Разработчик плана, генерал Фридрих Паулюс надеялся всего за пару-тройку месяцев так перемолоть РККА, чтобы продолжение войны оказалось для России невозможным. После этого геноцид русских, белорусов и малороссов превратился бы в существенно более простое и весёлое занятие.
Артподготовка и авианалёты начались ночью, в половине четвёртого.
Еще через полчаса Иоахим фон Риббентроп, министр иностранных дел Германии, высокомерно дёргая подбородком, объявил советскому послу Владимиру Георгиевичу Деканозову о начале войны. Ещё через полтора часа Фридрих-Вернер фон дер Шуленбург, германский посол в Москве, с тяжёлым сердцем — он всегда был противником войны с СССР — сделает такое же заявление. К тому времени бои шли практически по всей протяжённости границы, хотя решительные наступательные действия предпринимались лишь на нескольких участках.
Вместе с Германией в войну против СССР вступили Италия и Румыния. На следующий день — Словакия. Финляндия изготовилась к началу военных действий 24 июня, по указке из Берлина; Венгрия объявила войну 27 июня. «Голубая», как меч правоверного джедая, испанская дивизия вступила в крестовый поход уже позже, в сентябре.
На юге рыпнулись было румыны, но быстро получили по сусалам. Только позже, уже к осени 1941 года мамалыжники соберутся оккупировать занятую для них трудягами-немцами Молдавию и радостно приступить к выполнению своей части плана по геноциду советского народа.
Но юг пока держался, основные удары были направлены севернее.
3-я танковая группа генерала Германа Гота в составе Группы армий «Центр» под началом Федора фон Бока атаковала Литву. 9-я армия за два дня упорных боёв, в лобовом наступлении преодолев сопротивление советской 3-й армии, заняла Гродно. 4-я армия фельдмаршала Клюге подрезала Белостокский выступ, к 24 июня заняв Бельск.
Веселее всего было в Бресте. 2-я танковая группа генерал-полковника Гейнца Гудериана атаковала 4-ю армию РККА. Фактически организованное сопротивление защитников города было сломлено всего за несколько часов. Но история Брестской крепости на этом не закончилась; она только начиналась.
Нельзя сказать, будто советские войска не предпринимали попыток контрнаступления. Бои в Белоруссии шли жесточайшие. Но в каждом бою кто-то побеждает, кто-то проигрывает. В тот раз победили немцы.
Поражение РККА казалось настолько чудовищным, что любая другая армия прекратила бы своё существование, забирая с собой в небытие и страну, и народ. Вот только Россия слабо похожа на любую другую страну.
В совсем ином мире, много лет спустя великий воин Иван Никитович Кожедуб, совсем тогда уже старый, с ненавистью глядя на бесноватое стадо в зале, сказал бы с трибуны Верховного Совета: «Русские всегда побеждают». В той истории, в том Совете русские были в явном меньшинстве, и зал встретил его слова визгом, свистом и бесстыдным обезьяньим улюлюканьем.
Но это было в той истории. Наша пошла совсем иначе.
Новая, повышенной прочности дверь в кабинет Председателя Совнаркома в этот день практически не закрывалась. Сейчас напротив Сталина сидел единственный посетитель — Вячеслав Михайлович Молотов, Народный комиссар иностранных дел СССР, член Центрального Комитета ВКП(б). На экстренном заседании Политбюро Сталин наотрез отказался читать радийное обращение к советскому народу, мотивируя это неясностью ситуации. Он всегда был осторожен — понимал, каким мощным управляющим воздействием могут оказаться неудачные или просто неосторожные слова. Сейчас к этой осторожности добавилось знание о новом козыре в колоде.
Конечно, сохранить в полной тайне факт сношений с инопланетной силой было невозможно. Однако Молотов точной информацией не обладал, как не обладал и достаточной фантазией, способной заменить факты. Он всегда был просто добросовестным исполнителем.
Утирая с широкого лба нервный пот, Молотов снова попытался убедить Сталина:
— Иосиф Виссарионович, выступать должен ты. Что народ подумает?
Сталин сделал нетерпеливое движение рукой и повторил:
— Вячеслав, речь будешь читать ты. Я всё ещё простужен, послушай мой голос. Нельзя допустить, чтобы советские граждане решили, будто товарищ Сталин напуган или растерян.
Молотов тяжело вздохнул. Сам-то он был и растерян, и напуган — но долгий дипломатический опыт приучает ко всему. Да и бессмысленно было опускать руки, работая рядом со Сталиным.
— Речь мы подготовили хорошую, — продолжал Сталин. Он поднял лист бумаги к глазам и прочитал последние слова текста:
— «Сила с нами. Враг будет разбит. Победа будет за нами».
Молотов почувствовал бегущий по спине холодок, подумал, что никогда не сумеет произнести эти слова с такой же интонацией. Он всегда был лишь учеником. Снова вздохнул, поднялся из-за стола, одёрнул пиджак. Пора было идти в радийную студию: до двенадцати часов оставалось всего ничего.
— Иосиф Виссарионович, — начал было он, но Сталин только нетерпеливо дёрнул щекой, быстро просматривая документы.
Его ждал Лаврентий, ждали Шапошников, Тимошенко и Жуков. Ждал Вышинский. Ждал Георгий Димитров.
А потом его ожидали переговоры с новым союзником, и уж на этих переговорах заменить его было некем. Пора было открывать Второй фронт.

Эту ночь Коля провёл в казармах кремлёвского полка охраны — не было ни сил, ни времени на дорогу домой. Доедай и ложись, сказали ему, не суетись, уж койка-то найдётся. Вчера сержант, сегодня уже лейтенант, Коля понимал, что такое гостеприимство связано ещё и с необходимостью сохранения государственной военной тайны — не всякий-то день марсиане к товарищу Сталину залетают, — но заснул неожиданно легко и снов не видел. На соседних койках старательно храпели крепкие товарищи с подкупающе-честными лицами волкодавов. Однако уже через пару часов пришлось вместе со всеми вскакивать по тревоге.
Фашистская Германия бомбила наши города, перешла границу.
Коля не боялся войны. Он давно понимал, что война неизбежна. Буржуи ведь не потерпят, чтоб на планете, которую они привыкли безнаказанно грабить и считать своей собственностью, вдруг появилась новая свободная сила. Империалистические страны не могут существовать без эксплуатации более слабых и отсталых народов — это ещё Карл Маркс сказал.
А сейчас, когда русские нашли свою собственную звёздную дорогу…
Коля читал Циолковского и Беляева, помнил слова про колыбель человечества. Он твёрдо верил, что из всех землян никто-никто, кроме советского человека, не взлетит в небо первым. Потом, когда уж остальные увидят, как советская ракета поднимается в небо на ревущем столбе слепяще-чистого голубого огня, — конечно, и они все постараются ухватиться за небо. Но если наши соколы гордо и свободно пронесутся над Землёй на расправленных крыльях, то иностранные страны примутся выплёвывать своих граждан в небо, как шелуху от семечек — погуще, со слюнями и трескотнёй. Может быть, даже рабов — плачущих негров в набедренных повязках и тесных ржавых ошейниках. Капитализм ведь особенно ничем от рабовладения не отличается, такое же подлое болото — это ещё Фридрих Энгельс сказал.
Вовсе неудивительно, что теперь не куда-нибудь, а именно к ним, в Страну Советов, прибыл огромный грозный и величественный инопланетный корабль. Пусть и немного пострадавший в схватке с какими-то тамошними мятежниками.
Хотя надо было ещё разобраться, что это за мятежники. Вдруг как в «Аэлите»? Слово «Империя», произнесенное вчера марсианским железным роботом, неприятно царапнуло слух. Как же это они, бедолаги, бороздят космос, а сами всё ещё в каких-то Средних веках? И до сих пор не избавились от войн…
Коля не боялся войны. Вот натравили на нас англичане дурака Гитлера — повоюем, чего ж. Как там у знаменитого пролетарского поэта Демьяна Бедного: «Мир для мира! это враки — не помиримся без драки». И марсиане нам помогут.
Ну вот опять: «марсиане». Надо всё же отвыкать, никакие это не марсиане. Они прибыли с гораздо более далёкой планеты, так сказал Коле сам говорящий робот.
Вчера Половинкин помогал устанавливать прибор для питания Прокси от обычной розетки. Простенькое устройство на лампах уже ночью спаяли двое кремлёвских радиотехников по схеме, составленной товарищем профессором Ждановым.
Умный товарищ, ничего не скажешь, хотя лицом и хлипковат. Это он объяснил Коле, почему у Прокси так быстро разряжается собственная аккумуляторная батарея.
— Прокси ведь перепаивали сами товарищи… э, гости, — сказал Жданов, — в спешке, знаете ли, на ходу. Ну и неправильно замкнули контур — это, условно говоря, кольцо из проводников. В начале проводника одно напряжение, в конце другое — называется «падение напряжения». За счёт этой разности и течёт ток.
От собственных слов он поморщился и поправил очки.
— Дело, знаете ли, в том, что сумма падений напряжений в контуре равна нулю. Так гласит второе правило Кирхгофа, это учёный немецкий, но давно. Этих контуров в электрической схеме обычно много, но ток всегда выбирает самый простой путь — наименьшего сопротивления.
«Глупо, — подумал Коля, — на самом простом пути все интересное уже разобрали».
— И вот, видимо, неправильно замкнули, — воодушевлённо продолжал Пётр Сергеевич, — ток течёт не туда и полезной работы сделать уже не способен.
Профессор говорил с Колей как со студентом: медленно, выбирая простые слова. Это было обидно.
— Что ж они нормально не спаяли? Слабо, что ли?
— Ну почему «слабо»? — удивился профессор. — Просто торопились, знаете ли, вступить в контакт с советским правительством. Благие намерения часто приводят к плачевным последствиям.
— Понятное дело, — сказал Коля, — быстро только кошки родятся.
— Можно и так сформулировать, да. В сущности, Проша ведь не переводчик, он дроид протокола. — Профессор погладил робота по железному боку, наблюдая, как Коля подтаскивает поближе ящик с трансформатором. — Это, знаете ли, вроде дворецкого при старом режиме, только электрический.
Коле нравилось электричество. Ему вообще было интересно всё техническое, но ведь невозможно объять необъятное — это тоже какой-то мудрец сказал, кажется…
— Лейтенант Половинкин!
Коля встряхнул головой, отвлекаясь от несвоевременных мыслей, и автоматически встал смирно.
— Здравия желаю, товарищ генерал-лейтенант!
— Это я удачно зашёл, — сказал Судоплатов, потирая воспалённые от недосыпа глаза, — ты-то мне и нужен.
Коля понял, что жизнь опять завертелась, и порадовался, что успел начистить сапоги.
— Пойдём-ка, — поманил его пальцем генерал, — по дороге объясню.
Но идти было всего ничего, и Судоплатов объяснить не успел. Объяснил сам товарищ Сталин.

ГЛАВА 6
Третье правило Кирхгофа

23 июня, когда стало ясно, что демократичный стиль руководства, столь свойственный И. В. Сталину, решительно не годится для твёрдо намеренной выиграть войну державы, была создана Ставка Главного Командования. Потом её переименуют сперва в Ставку Верховного Командования, затем в Ставку Верховного Главнокомандования. Но цель её существования останется прежней: сосредоточить руководство страной в руках одного военного, политического и гражданского лидера.
Этой же цели было подчинено образование Государственного Комитета Обороны, когда Берия собрал представителей высшего руководства страны и при их поддержке практически вынудил Сталина возглавить новую структуру. Объявили, что ГКО создан для централизации власти; в действительности же было необходимо забрать армию из рук растерявшихся генералов. Конечно, растерялись не все. Но многие: фронт рушился, начинался «великий драп». Советскую армию любой ценой было необходимо удержать от превращения в блеющее стадо поляков, французов и англичан. Кроме Иосифа Виссарионовича, сделать это было некому.
Сталин всю жизнь избегал власти ради власти, чурался атрибутов личного могущества и брезговал рангами. Искренно полагая ранги забавой для обезьян, он знал, что человек разумный должен цениться лишь за способности. Потому и работали при нём социальные лифты: Вейдер мог назначить капитаном космического корабля двадцатичетырёхлетнего сопляка; Сталин — сделать наркомом едва разменявшего четвёртый десяток… тоже, в общем-то, не старца. Конечно, совсем не считаться с авторитетом тех или иных лиц было нельзя: лишь потому хотя бы, что он всё же обычно бывал обусловлен прежними их заслугами и достижениями.
Но сейчас в мире не было высшего авторитета, чем авторитет самого Сталина. Он был прав. Сила его и его авторитет проистекали из этой великой правоты.
Может быть, на всякую умную силу сыщется предостаточно трусости, дури, предательства и просто разгильдяйства. Что бы ни говорили и ни писали потом, летом 1941 именно генералитет убеждал Сталина в отсутствии военной угрозы со стороны Германии. Мол, до завершения войны на Западе Гитлер нападать не рискнёт.
Может быть, страус — птица исконно русская. Именно генералитет до самого последнего момента, даже 21 июня, противился мерам по приведению войск приграничных округов в полную боевую готовность.
Может быть, и правда, единственно возможная демократия — это диктатура. Именно Сталин — а не командование РККА — понял и почувствовал неизбежность нападения, заставил отменить увольнительные, подготовиться к оборонительным боям, провести скрытую мобилизацию.
Блистательные, увешанные «испанскими» орденами и волевыми подбородками маршалы пили, заводили гаремы, матом и рукоприкладством требовали от подчинённых «не паниковать».
Может быть, так называемые репрессии — а по сути уборка мусора — были недостаточными. Может быть, «блистательных» следовало собрать на совок и вышвырнуть, как вышвыривают в компостную кучу перезревший арбуз — такой нарядный и круглобокий, но приторно-гнилой внутри.
В совсем ином мире несколько лет спустя Адольф Гитлер сказал бы в одном из своих последних интервью: «Я гибну от рук собственных генералов. Сталин совершил гениальный поступок, устроив чистку в Красной Армии и избавившись от прогнившей аристократии».
Это было бы в совсем ином мире.
Может быть, человечество заслужило свершившийся ужас. Заслужило — обезьяньей бесстыжей повадкой, подлой обывательской мудростью, мещанством. Неумением знать звёзды над головой.
Но другого человечества у Сталина тогда ещё не было.

Маленький родианец Двуул жизнью был, в общем-то, доволен. У представителей его расы выбор карьеры ведь, как правило, не особенно богат. Либо в наёмники, либо в охотники за головами… повезёт — войдёшь в преступный синдикат типа «Чёрного солнца». Да там и сгинешь. Наверх пробиваются немногие.
Но Двуулу повезло: Империи требовались механики…
Империи требовались пилоты, пехотинцы, командующие, десантники, шпионы и гарнизонный персонал. Требовались операторы артиллерийских систем, танков и транспортных вездеходов. Требовались флотские, но флотские — это элита, их не хватает всегда. Империя постоянно наращивала свою военную мощь; казалось, эта гонка давно превратилась в самоцель — сила ради силы, власть ради власти…
Не то чтобы Двуул как-то особенно переживал по поводу такой расточительности. Уж кем-кем, но пацифистом он не был, любовь к хорошей драке у всякого родианца в крови. Однако с возрастом горькому бандитскому фарту как-то начинаешь предпочитать тихое место вдали от лишних стычек, регулярную выплату жалованья и спокойную возню с железяками.
Двуул повертел в руках очередную конденсаторную пластину. Нет, вот тут с краю керамика чуть раскрошилась, силовой перегрузки она может и не выдержать. Отложим для утилизации…
«Сколько расходов. — Он сморщил вытянутое личико, поводил дыхательной трубой. — Сколько расходов…»
Маленький родианец был, в общем-то, довольно хорошим механиком, судя по тому, как Имперский агент сманивал его с насиженного места в гоночном ангаре на Даймле.
Наверное, Двуул не согласился бы вот так внезапно бросить всё, чего добивался последние несколько стандартных лет, но уж очень хороши были предложенные условия. Родианец получал флотские выплаты, походные и боевые, но при этом сохранял гражданский статус — никто не мог бы заставить его бегать с оружием…
Двуул не любил бегать с оружием. Он любил чинить оружие. Он любил чистить оружие, разбирать и собирать оружие, полировать оружие синтишёлком, заменять гальвеновые трубки, отстраивать системы ведения огня и проверять кристаллы термоаккумуляторов. Маленький родианец любил большие пушки — о, Кавила!.. А на «Палаче» не было недостатка в больших пушках.
Звёздный Суперразрушитель — корабль, в общем-то, не для битв. Для террора. Сам факт прихода такого монстра в систему для почти любого планетарного правительства означал бы только одно: Империя зла, лучше пригнуть голову и соглашаться на все её «пожелания». Не согласишься — что ж… «Палач» без особого напряжения вскипятит твою планетку: хочешь — океаны, хочешь — вовсе литосферу. Соглашайся, дурачок.
Как можно не гордиться таким кораблём, даже если он только-только готовится покинуть верфь и выйти в первый проверочный переход?.. Двуул гордился, гордился тихо, почти нежно. Он выполнял обязанности оружейного техника честно и от души, уделяя особое внимание своим любимцам — тяжёлым турболазерам. И пускай эти грозные орудия почти совсем не годятся для борьбы с вёрткими истребителями повстанцев — зато для работы по наземным целям равных им, в общем-то, нет.
Конечно, к моменту отхода стапелей большая часть артиллерийских систем даже не была смонтирована — Империя слишком торопилась. И даже из введённых в строй многие были утрачены в той глупой катастрофе… И замену им взять негде — все на корабле уже знали, что «Палач» потерялся. Нави-дроиды пытались восстановить лоции, вычислить точку выхода с опорой на ближайшие звёзды, но пока…
Маленького родианца всё это волновало довольно слабо. Подумаешь — потерялись сами, подумаешь — потеряли… сколько же процентов артиллерийских систем они потеряли? Где-то здесь был отчёт, который они составляли вместе с новым капитаном…
Двуул пошарил по верстаку, чуть не смахнув какие-то мелкие детали. Подхватил присосками полосу синтишёлка, смял ткань, обернул ладонь… пупырышки ощутили знакомое шершавое прикосновение.
«Надо бы ещё раз пройтись по энергомуфте восемнадцатого агрегата», — подумал родианец.
Он ведь, в общем-то, не пишет дотошную историческую книжку из жизни великого Навика Красного, правда? А простому механику без надобности сложные числа — Двуул просто делает своё дело. И точно знает, что даже избитый «Палач» всё равно остаётся самым большим, красивым и мощным звёздным линкором Галактики.
И его заботливо отполированные турболазеры всегда готовы нанести смертоносный удар туда, куда укажет Лорд Вейдер.

— Товарищ Половинкин, — сказал Иосиф Виссарионович, указывая трубкой в противоположный угол комнаты, — вы уже, кажется, знакомы.
Коля, сохраняя стойку «смирно», всем корпусом повернулся вправо и увидел вчерашнего «диверсанта». Юноша, на этот раз в сером плаще с кровавым подбоем, стоял довольно напряжённо и глядел Коле в область переносицы.
— Это товарищ Старкиллер, — сказал Сталин, — поздоровайтесь, вам предстоит работать вместе.
Коля уставным шагом приблизился к «диверсанту». Никакой агрессии от того сегодня не чувствовалось, парень как парень, только руки в ожогах.
Половинкин по-уставному чётко отдал честь, представился и, сочтя красивый плащ всё-таки не военной формой, протянул ладонь. Старкиллер не шелохнулся, продолжая смотреть сквозь Колю.
— У них не принято, — сказал Сталин, улыбаясь в усы, — но ничего, подружитесь. Вы назначаетесь представителем советского командования в Особой группе обеспечения государственных орбитально-планетарных сношений.
— Служу трудовому народу! — автоматически ответил Коля. — Почему я?
— По настоятельной личной просьбе товарища Старкиллера, между прочим, — заметил Судоплатов.
— Товарищ Председатель Совета Народных Комиссаров СССР товарищ Сталин! — громко сказал Половинкин, вытягиваясь ещё смирнее. — Разрешите вступить в ряды действующей армии на борьбу с фашистами!
Иосиф Виссарионович с видом выигравшего спор человека посмотрел на Судоплатова. Тот довольно осклабился, и Коля понял, что с этой стороны помощи ждать не приходится.
— Отпустите на фронт, товарищ Сталин, — сказал он, — я вот и рапорт написал…
Сталин чуть наклонил голову.
— Возможно, товарищ Половинкин полагает, что мы направляем его не на фронт? Возможно, товарищ Половинкин надеется, что мы позволим ему отсидеться в безопасности там, в безвоздушном пространстве? — он ткнул трубкой вверх.
Коля весь вспыхнул, но Сталин не позволил и слова вставить.
— Нет, товарищ Половинкин. Мы вас направляем именно на фронт, и фронт этот, может быть, важнее Западного сейчас.
— Товарищ Сталин, я ведь не учёный, ну как я с марсианами? Я не готовился… — пробормотал Коля, проклиная своих «марсиан».
— Это сейчас не главное. Осмотритесь, наладите контакты. Тем более что определённый авторитет вы у товарищей из космоса уже заработали, — мягко улыбнулся Иосиф Виссарионович.
Коля покосился на Старкиллера, но тот по-прежнему смотрел сквозь. Модный серый плащ даже не шелохнулся.
— А группа учёных и прочих специалистов сейчас формируется, — сказал Сталин. — Ступайте, товарищ Половинкин. Товарищ Судоплатов проинструктирует.

Пётр Сергеевич Жданов чуть помялся, посмотрел на Берию. Выглядел Лаврентий Палыч скверно: сказывалось напряжение первых дней войны.
Жданов почувствовал себя неловко. Умом он понимал, что его место здесь, его работа, в сущности, более важна и нужна теперь. Так уж случилось, что именно он отвечал за функционирование бесперебойных сношений с инопланетными пришельцами, а эти сношения, знаете ли, вполне могут определить всё лицо будущего мира. И всё же сердце чуть ныло: профессор чувствовал себя обязанным попроситься на фронт.
— На фронт проситься пришли? — сказал Берия, на миг отрываясь от бумаг. — Не пущу. Работайте по теме «Проша». Всего доброго.
Жданов опомнился, засуетился.
— Да я, Лаврентий Павлович, знаете ли, как раз по этой теме к вам.
Берия положил свой документ под непрозрачный лист стекла, снял пенсне, ладонями помассировал брови.
— Что на этот раз? — чуть раздражённо спросил он. Акцент стал заметнее, как всегда в моменты волнения или усталости.
Жданов вынул из принесённой папки несколько чертежей и страницу с формулами.
— Вот, — сказал он, как будто это всё объясняло, — нерасчётный режим.
Берия быстро просмотрел бумаги. Природные способности и крепкое техническое образование позволяли ему неплохо разбираться во многих курируемых проектах, но электротехником он всё-таки не был и снова испытал лёгкий прилив раздражения.
— Я вижу, теперь у вас уже третье правило Кирхгофа не сходится? — саркастически спросил нарком.
— Э… — сказал профессор, — но ведь никакого третьего правила, знаете ли, не существует, их всего два. «Сумма токов в узле равна нулю» и «сумма падений напряжений по контуру равна нулю» тоже. Вы, Лаврентий Павлович, вероятно, путаете с законом Кирхгофа, но он совсем про другое, он про то, что при прочих равных у всех тел излучательная способность…
Он сам понял, что забалтывается. Замолчал, поправил очки. Берия молчал.
— Режим питания Проши… извините, устройство не соответствует заявленному, — твёрдо сказал Жданов. — Он, во-первых, потребляет несколько больше, чем должен, согласно вот этой диаграмме… да, вот эта страница. Во-вторых, характер потребления, знаете ли, импульсный.
Берия заинтересованно поднял бровь. Он почувствовал.
— Что значит «импульсный»?
— В сущности, устройство через равные промежутки времени как бы пиково увеличивает свою потребность в электроэнергии.
— Подключается какой-то внутренний агрегат, — уверенно сказал Берия.
— Точно так, ни малейшего сомнения, — подтвердил профессор. — Я попытался наблюдать по косвенным признакам, но перепаять схему прямо сейчас, на виду у самого Проши, знаете ли…
— Радио, — сказал Берия тем же уверенным и даже в чём-то довольным тоном, будто подтвердились его лучшие подозрения, — он ведёт скрытную радийную передачу.
— Охотно допускаю, Лаврентий Павлович, охотнейше. Но я в радио, в сущности, не специалист…
Берия откинулся в кресле.
— Мы сейчас формируем рабочую группу по проблеме. Привлечём Котельникова, Лебедева… да, вы же в одном институте работаете… Ещё кое-кого.
— Хорошо бы Сифорова, Владимира Иваныча, — сказал Жданов, — по радио теперь, пожалуй, самый серьёзный. Но он ленинградский, знаете ли, мы с ним на симпозиуме в Гатчине…
— В Красногвардейске, — строго поправил нарком, — привлечём и его.
Берия прекрасно знал Сифорова: читал — по верхам, конечно, — изданный в 1939 году учебник «Радиоприёмные устройства». Учебник у Владимира Иваныча вышел действительно замечательный.
— Идите, — сказал Лаврентий Палыч, — работайте. Разберёмся мы с этими внеземными акробатами. Готовятся люди.

За два с половиной часа Колю Половинкина дополнительно побрили, разрешили написать письмо деду, сунули в руки чахлый вещмешок и подвезли к особо секретному государственному космодрому. Новую, всю такую из себя лейтенантскую форму выправить не успели, и по этому поводу Коля сильно огорчался.
— Не журысь, — сказал ему Павел Анатольевич, хитро сдвигая брови, — нехай знають, шо наш сержант — покруче ихних капитанов будет! А вот, кстати, и приехали.
Космодром оказался бывшим стадионом «Динамо». Коля подумал, что жаль, но ведь теперь не до футбола. Он шёл под трибунами и предвкушал, как первый раз в жизни увидит настоящую ракету. Или яйцевидный межпланетный аппарат. Но на траве стадиона было пусто, и товарищ Судоплатов объяснил, что аппарат секретный, скрыт невидимым прибором и фигуры не имеет.
Конечно, Павел Анатолич был генерал-лейтенантом, но Коля всё-таки заподозрил какой-то розыгрыш. Поэтому даже удивился, когда по мере приближения к центру стадиона перед ним из воздуха начали проявляться неясные контуры довольно кургузого самолёта, а потом в этом размытом мареве проступил провал трапа, с которого спустилась высокая, симпатичная, хотя и бледноватая девушка в тёмно-синей форме. Бортпроводница, решил Коля, красивее Зинаиды. Он снова пожалел, что не успел примерить новую форму.
— Давай, сынок, — сказал ему тридцатичетырёхлетний Судоплатов, пожимая руку и обнимая. Бортпроводница смотрела на них с приятной улыбкой. — Не посрами.
— Есть не посрамить, — серьёзно ответил Половинкин, — передайте там…
Но Судоплатов лишь подтолкнул его в грудь кулаком. Девушка кивнула, повернулась и скрылась в темноту. Коля пошёл за ней по трапу.
Через пару шагов вокруг вдруг сделалось светло. Половинкин обернулся, но трап уже закрывался, и лейтенант успел заметить только вскинутую в прощальном жесте ладонь Судоплатова.
«Земля, прощай!» — подумал Коля.
Бортпроводница за локоть провела его в небольшую кабину и усадила в кресло, а сама таким привычным движением плюхнулась в соседнее, что Половинкин понял — девушка пилот. Ему стало немного стыдно, он даже слегка покраснел, и тут девушка хлопнула изящной ладошкой по пульту, взялась за штурвал, и пол самолёта вздрогнул.
Коля, разумеется, не боялся высоты, не раз летал на У-2 и даже прыгал с парашютом, но инопланетный самолёт слишком уж легко и быстро оторвался от земли. Половинкин поискал пристяжной ремень, но ремня не было, зато оказалось, что слева сбоку стоит мрачный товарищ Старкиллер. Лейтенант подумал, что посрамить никак нельзя, принял бывалый вид, откинулся в кресле и небрежным жестом бросил в угол вещмешок, который, оказывается, всё это время держал в руках. Из угла раздался негромкий металлический звон и энергичное пиликанье на каком-то неизвестном инопланетном языке.
Коля посмотрел в широкий иллюминатор, самолёт взлетал почти вертикально и поднялся уже довольно высоко, наконец лихо развернулся — девушка довольно цокнул а языком — и, быстро набирая скорость, полого пошёл на запад. Невидимая, но явственно ощутимая мощь аппарата поражала.
«Вдарим, — думал лейтенант, — вот уж теперь-то, с такой техникой — вдарим!»
Прошлая незатейливая жизнь улетала из-под ног, как вытоптанная динамовцами трава. Коля пьянел от скорости, с которой проносилась внизу родная земля, от предчувствия космоса, от предвкушения невообразимо интересных чудес. Хотелось петь, хотелось кричать. Он повернулся к девушке-пилоту и начал говорить с ней, говорить просто так, не задумываясь о словах, ведь всё равно забавный переводчик Проша остался внизу:
— Возьмём, к примеру, опята. Они растут на пнях. Если придешь в лес…
Девушка рассеянно улыбалась, но явно не слушала, небрежно двигая штурвал. На пульте мигали лампочки. Шли над лесным массивом.
Наконец Старкиллер, всё это время так и простоявший в кабине, чуть наклонился и что-то коротко сказал пилоту. Девушка вроде бы попыталась возразить, но Старкиллер бросил ещё одну короткую фразу, и самолёт быстро пошёл вниз.
В животе у Коли ёкнуло.
Старкиллер что-то отрывисто бросил и не оборачиваясь пошёл к выходу. Девушка-пилот встала следом, словами и жестом позвала Колю. Тот поднялся, зачем-то подхватил свой мешок. Из-под мешка выпорскнула небольшая металлическая коробочка и умчалась по коридору.
Сойдя по трапу, Коля огляделся. Это явно был ещё не космос.
Машина стояла на небольшой полянке среди деревьев. В нескольких шагах впереди стоял в своём торжественном плаще мрачный товарищ Старкиллер и смотрел на Колю, на этот раз прямо в глаза. Коля шагнул вперёд и остановился.
Старкиллер произнёс несколько слов на своём инопланетном языке. Раздался писк, уже знакомая коробочка приподнялась на тонких стержнях-ножках из травы и ясным русским голосом сказала:
— Поединок будет здесь.

ЧАСТЬ III
Второй фронт

ГЛАВА 7
Супостат

— Фюрер, фюрер, фюрер, фюрер! Что бы вы делали без своего дорогого фюрера? Ничего! Ничего! Вы ни черта не можете без своего дорогого фюрера, — бормотал дорогой фюрер, ползая по карте с остро отточенным карандашом в руке. К сорок первому году зрение у Гитлера уже заметно ухудшилось, и аккуратные стрелочки на карте приходилось рассматривать почти в упор. Кроме того, рассматривать стрелочки было очень приятно — наступление на Востоке развивалось крайне успешно.
Кроме войск НКВД, оказавших организованное, ожесточённое, но, к счастью, совершенно недостаточное сопротивление, в ключевой сухопутной фазе войны Вермахту не мог противостоять никто. Азиатские большевистские орды бежали от доблестных германских воинов, поджав хвост, бросая оружие и припасы, возвращаясь в свои бесконечные голодные степи. Редкие отчаянные контрудары красных с лёгкостью парировались, коммуникации рассекались, танковые клинья вышибали русских из их полуготовых укреплений, пехотные дивизии занимали жалкие серые городки. Очагов сопротивления на направлениях главных ударов практически не осталось.
Гитлер резким недовольным движением откинул со лба чёлку, постучал тыльным торцом карандаша по карте в районе Бреста. Адъютанты переглянулись, фон Белов расправил узкие плечи.
Прусский аристократ, потомственный вояка, майор авиации Николаус фон Белов не был восторженным юнцом из гитлерюгенд. В своё время ему довелось проходить стажировку в России, в лётной школе под Липецком, и бескрайняя восточная страна совсем не показалась ему колоссом на глиняных ногах. В отличие от многих сослуживцев ему не нравились настроения в духе — как это говорят у русских — «закинем шапкой за воротник». Разумеется, он никогда не стал бы высказывать подобных опасений вслух.
Впрочем, его знакомство с Россией состоялось давно, ещё во времена Веймарской республики. Русские строили лётные школы, и Германия, по условиям Версальского договора лишённая права на развитие авиации, была вынуждена обучать своих пилотов в других странах. Теперь и немцы совсем не те, и большевики, по всей очевидности, поистратились. Наступление на Востоке развивается настолько успешно, что сомнений в победе Рейха уже нет. Белоруссия — ключ к воротам России, а из всех очагов сопротивления там чуть тлеет только Брест.
Ерунда. На стратегическом уровне мелкая заминка со взятием этой злосчастной крепостишки к какой-либо задержке не приведёт. На дворе двадцатый век, какие ещё «крепости»? Безбожные большевики, кажется, всё-таки задержались в далёком прошлом, во временах дульнозарядной артиллерии и конной лавы. Пришло время показать им полёт арийских валькирий.
В воздухе царили орлы Гёринга. Даже после первых ночных бомбардировок 22 июня командование ВВС РККА требовало от своих лётчиков «не поддаваться на провокации». Да, большинство русских лётчиков уцелело — они уже были привычны к постоянным наскокам немецких самолётов и не давали себе расслабиться. Но их боевые машины люфтваффе стирало в пыль прямо на аэродромах. Как и коммуникации, склады, инфраструктуру. Идиоты! Эти тупые и ленивые русские опомнятся не раньше, чем мы загоним их в Сибирь. Сейчас, когда вся Европа фактически присягнула на верность Рейху, германская армада непобедимым решительным валом катилась дальше — на Восток, на Восток, на Восток! Казалось, исход войны был решён всего за два дня.
Адъютант с любовью и благоговением смотрел на своего фюрера. Гитлер положил обе ладони на цветное полотно карты, вдохновенно полуприкрыл глаза. Всё же он гений, это бесспорно. Гений, превзошедший в своём величии самого Фридриха, самого Бисмарка!..
Ведь именно благодаря прозрениям фюрера вековой кошмар «железного канцлера», война на два фронта, оказывается вовсе не таким страшным. Возможно, Отто фон Бисмарк и был прав прежде. Но теперь, когда континентальные державы покорены почти без потерь, вялая возня с Англией требует совсем небольшого напряжения, а далёкая Америка и вовсе скрытно снабжает Рейх продовольствием, финансами и технологиями, разве можно это назвать войной на два фронта? Нет, эта всемирная война шла единственным, единым фронтом — на Восток, на Восток, на Восток!
Ставка бурлила радостно и деловито, как бурлит всякий штаб всякой победоносной армии. Но даже купаясь в сладостных волнах этого сдержанного ликования, фон Белов не смог бы оставить незамеченным приход своего старого знакомца по Липецкой авиашколе.
Командир 12-го авиакорпуса генерал-майор Йозеф Каммхубер занимался в Третьем рейхе противовоздушной обороной, в основном ночной. В существенной мере именно его усилиями ПВО Германии из совокупности разрозненных кусочков мозаики — прожекторные посты, зенитная артиллерия, радиолокационные станции, ночные истребители — превратилась в стройную систему, где каждая часть каждого рода войск занимала своё место и управлялась из единого центра. Не то чтобы эта система была идеальной или непреодолимой — нет таких крепостей, которые не смог бы взять настойчивый, целеустремлённый и достаточно богатый противник, — но благодаря Каммхуберу со своими задачами она справлялась гораздо эффективнее, чем до него.
Сейчас обычно открытое приветливое лицо генерала казалось мрачнее тучи над Испанией. Коричневую кожаную папку он сжимал в руках с таким натужным видом, будто нёс бомбу. Конечно, это было не так: последнее время всех посетителей Ставки тщательно проверяли. Но фон Белов всё же немного напрягся.
Гитлер ценил своего адъютанта, помимо прочего, и за умение вовремя подвести к нему нужного посетителя; а Каммхубер, несомненно, пришёл с каким-то важным известием. В потоке победных реляций и радостных посетителей выкроить свободную минуту фюреру было не так просто, и Николаус решил не тянуть. Он поспешил проводить старого знакомца к патрону.
Фюрер уже отвлёкся от изучения карты и сидел за столом, читая свежие радиограммы. На стену за невысокой спинкой кресла легла уютная тень. «Гений», — снова подумал фон Белов, умилённо рассматривая блестящие в свете неяркой настольной лампы залысины.
Сперва Гитлер только добродушно махнул рукой в ответ на строгое приветствие Каммхубера. Но мгновение спустя он вдруг застыл и прекратил отчёркивать слова в бумагах. Медленно поднял голову. Тень на стене взметнулась было, но тут же испуганно замерла.
Гитлер почувствовал — он всегда чувствовал — исходящее от генерала напряжение.
— Выкладывайте, выкладывайте, Каммхубер, — скрипучим голосом приказал фюрер, кивком отсылая адъютанта.
Фон Белов чётко отсалютовал и развернулся на каблуках. Он шёл к двери медленно, вихляя всей своей высокой узкоплечей фигурой, и успел услышать щелчок металлической застёжки на кожаной папке генерала Каммхубера, шелест вскрываемого пакета, потом хруст сломанного карандаша.
Он тщательно закрыл за собой дверь и прислонился к стене.
— Над Берлином? — донёсся из кабинета раздражённый вопль дорогого фюрера.
Кажется, начиналась одна из его знаменитых истерик.

Юно вела «Тень» совершенно спокойно. В самом деле, задание было совсем простым — обычный транспортный рейс. Лорд Вейдер вступил во временный союз с обитателями этой скучной маленькой планетки: ресурсы в обмен на военную помощь, там, внизу, как раз затевалась какая-то локальная войнушка. Девушке были не особенно интересны подробности: кого волнуют стычки этих грязеедов?..
Юно презирала грязь. То ли дело жестокие и стремительные столкновения в пространстве, далеко за пределами атмосферы! Единственный, ослепительный миг схватки — и ты либо победитель, либо бултыхаешься среди обломков своего истребителя исковерканной кровавой льдинкой. Если повезёт, тебя успеют подобрать палубные эвакуаторы. Но Юно пока не доводилось просыпаться в канистре с бактой — для этого она слишком хороший пилот и не зря носит свои медали.
Девушка на мгновение отвлеклась от управления и поправила блестящую пряжку на форменном ремне. С кораблём всё равно ничего не случится, она держала штурвал больше по доведённой до автоматизма привычке. А вот тёмно-синий флотский китель, с зауженными рукавами и высоким воротником, который так выгодно подчёркивал её длинную шею и аккуратно уложенные светлые волосы…
Лейтенант Юно Эклипс не была флотской, флотские — это элита. Она была пилотом сначала планетарного транспортника, потом бомбардировщика, потом палубного истребителя. Пожалуй, очень хорошим пилотом — потому что как-то незаметно для себя самой доросла до командира эскадрильи. А потом Лорд Вейдер лично выбрал её для пилотирования особенного в своём роде диверсионного корабля — с особенным пассажиром — и приказал носить такую изящную флотскую форму.
Юно не была флотской. Зато элитой она была.
Настоящая элита не бывает политической или финансовой. Юно презирала грязь. Элита бывает интеллектуальной — когда ты превосходишь окружающих умом; или военной — когда ты их побеждаешь. Юно любила побеждать.
Ей повезло с пассажиром: он тоже явно предпочитал быть лучшим.
Старкиллер сразу показался ей слишком высокомерным, при первой же встрече. Он не поддержал её воодушевлённого приветствия, не обратил внимания на то, как ладно сидит на ней новенькая форма, и безразлично отвёл холодные серые глаза от её заинтересованного взгляда. Руки в следах старых ожогов были расслаблены, но почему-то создавалось впечатление, будто он только и ждёт повода выхватить с пояса световой меч. Молодой ситх молча прошёл мимо неё в корабль, и Юно поняла, что он даже не думает о впечатлении, которое произвёл на неё своей опасной походкой.
С тех пор высокая, жилистая фигура Старкиллера всё время маячила в кабине за её спиной, но он почти не разговаривал с Юно, ограничиваясь только негромкими приказаниями. Со своим ехидным дроидом и то болтал охотнее.
Совсем молоденький, лет на пять младше неё… ситхи быстро взрослеют. Вряд ли он был так уж избалован вниманием. Скорее просто не счёл её интересной.
Юно вздохнула. В старой эскадрилье пилоты были куда приветливее, хотя её старшинство признали и не сразу. Но она действительно была блестящим пилотом, настоящим профессионалом.
После того как она доставила Старкиллера на поверхность во второй раз — на этот раз в качестве парламентёра, — «Тень» забрала с собой нового пассажира, какого-то местного военного, тоже совсем молодого. Судя по неказистой форме — в невеликих чинах. Юно знала, что это тот самый парень, который сорвал их разведывательную миссию.
Она покосилась направо.
Вот он, с разинутым толстогубым ртом вжался в соседнее кресло. Сложно поверить, что такой с виду простак сумел в одиночку одолеть ситха. Вероятно, серьёзный специалист по контрдиверсионной борьбе, возможно, с подготовкой джедая, раз сумел отобрать у ситха его меч.
Юно любила читать старые голокроны и знала, что меч — это жизнь джедая. Старкиллер не остановится ни перед чем, чтобы вернуть себе своё оружие.
Девушка помнила, как одурманенного лекарствами молодого ситха затащили в «Тень» двое дюжих местных солдат. Она с ужасом и жалостью смотрела на его безвольное тело, помогла уложить на койку в жилом отсеке и сама вколола стимулятор.
Тогда она впервые прикоснулась к его телу.
Никогда, никогда не призналась бы она в том, что видела его побеждённым.
После того случая быстро оправившийся Старкиллер провёл долгие часы в медитации. Меча у него уже не было, поэтому молодой ситх садился перед бортовой панорамой и фокусировал взгляд то на планете внизу, то на тускловатой жёлтой звезде — солнце этого мирка. Лицо юноши делалось неподвижным и глубоким, как маска его учителя. Ситх готовился, и Юно боялась, что знает к чему.
Очевидно, это он настоял на том, чтобы вместо группы опытных дипломатов Владыка Сталин прислал одного пухлогубого паренька. При взлёте этот грязеед вцепился в подлокотники кресла с таким ошеломлённым видом, будто впервые в жизни летел на космическом челноке.
За то время, что Юно со Старкиллером провели на поверхности, «Палач» успел сместиться на орбите, и теперь «Тень» шла на запад, догоняя гигантский корабль. Эклипс предпочла бы сразу выйти в безвоздушное пространство, но ситх настоял на атмосферном полёте. Наверное, хотел насладиться видами.
Юно мыслённо фыркнула. Ценителем красоты юноша явно не был.
Надо признать, что планетка действительно была симпатичная, почти как Каллос. До того, как над ним разгрузилась бомбардировочная эскадрилья Эклипс, конечно. Эту Землю сейчас тоже кто-то где-то утюжил, но далеко отсюда. Да и не было у местных грязеедов таких же бомб, способных вытереть всю разумную жизнь на планете.
Они давно миновали плотно заселённую территорию и сейчас шли над лесным массивом. Абориген, хлопая светлыми ресницами, вылупился в лобовую панораму и нёс какой-то счастливый бред, кажется, про плотоядную плесень, паразитирующую на местных деревьях. Дроиды-переводчики ещё не в полной мере освоили местный диалект.
Юно улыбнулась. Судя по всему, парень просто не догадывается, что она может понимать его слова. Девушка подумала, что надо бы тоже дать ему клипсу-переводчик, но, прежде чем она успела это сделать, Старкиллер из-за её спины негромко сказал:
— Садимся.
— Но…
— Немедленно, — произнёс Старкиллер, не повышая голоса. Юно предпочла подчиниться. Ей было сильно не по себе.
Когда мужчины вышли из челнока на выбранную для посадки тихую лесную полянку, Юно осталась стоять на самом краю трапа. Она уже знала, что сейчас произойдёт.
И даже немного удивилась, когда Старкиллер произнёс стандартную формулу вызова на поединок, а грязеед, так и стоявший со своим нелепым ранцем в руках, вдруг начал пятиться, пока не прижался к Юно согнутой тёплой спиной.

Когда коробочка в траве сказала что-то про поединок, Коля, конечно, не испугался. Он всё-таки был советским человеком, комсомольцем.
То есть он не испугался за себя. Но вот симпатичную девушку-пилота надо было убрать подальше от возможной опасности, и Коля немедленно пригнулся, быстро сделал по трапу пару шагов назад и затолкал её обратно в провал люка. Девушка растерянно пискнула и подчинилась.
— Сиди-ка там, товарищ лётчик, — сказал Коля и повернул обратно.
Может быть, это и не было вежливо. Так ты не стой разинув рот.
Товарищ Старкиллер, кстати, тоже стоял довольно глупо, прямо посреди поляны, на открытом пространстве. Половинкин поразмыслил и пришёл к выводу, что, видимо, поединок будет не прям вот, и поэтому-то юноша так спокоен.
Тем не менее, тревожно озираясь по сторонам, он быстро распустил тесёмку вещмешка, достал тяжёлый чёрный «ТТ», сорвал пломбу и, привычно загнав на место обойму, сунул его в поясную кобуру. В дорогу Половинкина снаряжало родное ведомство.
Он огляделся снова Старкиллер так и стоял столбом.
— Оружие твоё где? — спросил Половинкин «марсианина». Судоплатов рассказывал, что у инопланетных товарищей «ты» и «Вы» не различаются, поэтому нарушить дипломатический протокол Коля не боялся. Да и не тянул бледный юноша на «Вы», ну никак.
Бледный юноша в модном сером плаще напряжённо молчал, и Коля, проникаясь серьёзностью момента, окликнул ещё раз:
— Пистолет хотя бы есть? Что за поединок, ты сказал?
— Мой меч, — с мрачной решимостью произнёс Старкиллер, указывая на вещмешок Коробочка в траве перевела.
«Тьфу ты», — мысленно хлопнул себя по лбу лейтенант.
Он засунул руку в мешок и достал «сварочный аппарат». Товарищ Патон отдал трубу с великой неохотой и, сердито шевеля седыми усами, крепко наказал привезти таких ещё хотя бы парочку для опытов.
— Держи, — сказал Коля, бросая меч в руки Старкиллеру. Тот механически поймал трубу и уставился на своё странное оружие с таким видом, будто в руку ему плюнули или чего похуже.
— Так с кем будем драться? — спросил Половинкин, отворачиваясь от Старкиллера — спину небось прикроет — и подозрительно оглядываясь по сторонам. Кургузый самолёт летел очень быстро, но вроде бы недолго — до границы должно быть ещё далеко. Вряд ли они уже в зоне боевых действий. Руку он держал на кобуре, но всё было тихо. Иголочки молчали.
«Марсианин» молчал тоже. Коробочка в траве, кажется, хихикнула. В глубине чащи застучал дрозд.
Половинкин с недоумением повернулся к инопланетному товарищу. Тот по-прежнему смотрел на меч в собственной руке, потом наконец поднял глаза на лейтенанта. Губы его, кажется, чуть подрагивали.
«А дуркует чтой-то товарищ инопланетянин», — подумал лейтенант. Отсиживаться в лесу, пока Родина воюет, он считал подлейшим свинством.
Старкиллер наконец встряхнулся, повесил меч на ремень и, обогнув Колю, молча пошагал к трапу. За ним шустрила коробочка. Половинкин вздохнул, убрал ладонь с кобуры, подхватил вещмешок и, на ходу сорвав травинку, пошёл следом. Кургузый самолёт сейчас стоял без маскировки, Коля мимоходом удивился малости и несимметричности его крыльев. Но это наблюдение всё же не смогло отвлечь его от рассуждений о странном поведении инопланетянина. По-прежнему недоумевая, Коля пришёл к выводу, что товарищ Старкиллер таким неуважительным способом просто проверял его бдительность. «Проверяй-проверяй, — подумал Коля, — бдительность у нас поставлена хорошо, ничего не проглядим».
Он занял своё место в кабине. Девушка-пилот бросила странный взгляд, но благодарности за спасение выражать не торопилась, сразу взялась за штурвал. Коля уже привычно ощутил момент мягкого отрыва от земли. Самолёт поднялся выше и, едва не задев брюхом верхушки деревьев, снова пошёл на запад.
Великой радости, как в первый раз, Половинкин почему-то уже не испытывал. Настроение было паршивое. Коля полагал, что из-за глупой шутки улыбчивая девушка в синей форме теперь невесть что о нём подумает. Да и там, на небе, наверняка будут смеяться, когда «марсианин» расскажет. Дать бы ему ещё разок по морде, а ведь нельзя — дипломат всё-таки.
Товарищ Старкиллер опять стоял сзади, скрестив на груди уродливые руки. Полы плаща испачкались в зелени. Замается отстирывать, мстительно подумал Коля, но тут самолёт тряхнуло, сразу тряхнуло ещё раз, раздался скрежет, по лобовому стеклу пробежала неровная трещина. Девушка в соседнем кресле что-то закричала, отчаянно выворачивая штурвал. Старкиллера сбило с ног и выкинуло в коридор.
Половинкину в лицо полетели синие искры, он закрылся было руками и вдруг ощутил удивительную лёгкость во всём теле. Заныл копчик, как тогда, под парашютной вышкой, откуда только что крепким пинком выпихнул его пожилой инструктор. Но на этот раз никто не бил его под зад, удар пришёлся в голову, и Коля застонал, прокусывая язык. Самолёт снова жестоко встряхнуло, Коля услышал слабый вскрик девушки-пилота и потерял сознание.

ГЛАВА 8
Такая работа

Сняли его прямо с трапа самолёта, как говорится, под белы рученьки.
Сифоров уже знал, что в начале июля будет призван в РККА. О фронте, конечно, и речи быть не могло: учёные такого калибра — не снаряды, ими по фронтам не разбрасываются. Нет, ему предстояло заниматься примерно тем же, чем и сейчас — преподавать. Только вместо созданной и возглавляемой им кафедры радиоприёмных устройств родного Ленинградского электротеха маячила впереди должность преподавателя Военно-Воздушной инженерной академии Красной Армии. И петлицы. Сперва рядового. Потом, допустим, инженер-полковника. Со временем.
Время работало на Сифорова. Время всегда работает на тех, кто не тратит его даром.
А функция от времени есть карьера. Если не вмешаются обстоятельства в васильковых фуражках.
Ехали уже довольно долго. Владимир Иванович наклонился вперёд и с интересом поглядел в окно «эмки». Тёмная — с началом войны ввели светомаскировку — столица не особенно впечатляла. В провалах притихших улиц мерцали звёзды.
Может быть, где-то там, рядом с другими звёздами, тоже есть планеты. И на тех планетах есть, как говорится, разумная жизнь. И эта разумная жизнь достаточно разумна, чтобы тоже освоить радио.
Да что там «может быть» — наверняка.
Ведь радиосвязь — это возможность собрать вместе множество таких одиноких людей. Каждый по отдельности — маленькая искорка, дунь, и погаснет. Каждый по отдельности умён ровно настолько, насколько умён сам. А с радио — все искорки соберутся вместе, сольются в огромную неугасимую звезду. Ум каждого станет питать умы всех остальных — а ум нуждается в пище куда больше, чем тело. Уму нужны мнения, суждения, аналогии, книги — много, много книг.
Владимир Иванович быстрым движением потёр кончик любопытного носа. Усмехнулся, вспоминая юность — с какой жадностью глотал он книги! Книги — советская власть, конечно, — сделали его профессором в тридцать четыре года. Теперь ему было тридцать семь, и читал он так же много, всё, до чего мог дотянуться. Ведь книги — это знания, а знания — это жизнь.
И в обществе с развитой радиосвязью эти знания будут доступны так же легко, как доступен воздух. Жителю такого мира не потребуется работать грузчиком в Ленинградском порту, чтобы иметь возможность приобрести учебники. Нет, ему достаточно будет повернуть несколько тумблеров, посылая запрос на вещательную станцию. На станции умная машина автоматически найдёт верный рулон киноплёнки или моток магнитной проволоки, поставит его на ось электромотора — и нужная информация отправится в эфир с радиовышки. А дальше, как говорится, делай с ней что пожелаешь. Хочешь — слушай по обычному приёмнику, хочешь — смотри на маленьком экране телевизионного.
Телевизоров в СССР выпускалось уже несколько моделей — как простенькие механические «Т1-РИК» или «Б-2», так и куда более сложные и дорогие электронные «ТК-1» или «17ТН-1» и «17ТН-3». Регулярное телевещание в Москве началось с 1931 года, игрушки влет разлетались по квартирам граждан и залам учреждений. Конечно, в недалёком будущем телевизоры непременно станут совершеннее, а уж там, у жителей других миров… Впрочем, конкретная модель приёмного устройства не так важна. Главное — вообще иметь доступ к нужной тебе информации.
Как получать информацию из радиоволн, Сифоров знал очень хорошо. Он приступил к интенсивнейшей научной деятельности ещё на старших курсах ЛЭТИ, поступив на работу в Центральную радиолабораторию, и считался столпом современной радиотехники уже к 1939 году.
Владимир Иванович снова усмехнулся, на этот раз с некоторым самодовольством. Сержант на соседнем сиденье покосился, но ничего не сказал: молодой ленинградский профессор слишком явно был погружён в собственные профессорские мысли.
Сифоров думал о другом профессоре — Жданове. Из кратких объяснений сотрудников НКВД он понял, что вызывают его по просьбе Пётра Сергеевича. Н-да. Если уж тот не справился, значит, задачка действительно любопытная. Впрочем, Жданов — энергетик, а энергетики и не должны решать задачки, предназначенные для радиотехников. Зато Сифоров решит, это уж точно.
Чего-чего, а честолюбия он лишён не был. Честолюбие — совершенно необходимая вещь для всякого серьёзного учёного, такая работа.
Как всякий серьёзный учёный всякого серьёзного государства, помимо основной деятельности Сифоров работал и на серьёзную спецслужбу. В данном случае — на НКВД. Туповатого фрондерства некоторых своих коллег Владимир Иванович не разделял и не одобрял: слишком хорошо помнил, какой власти обязан самой возможностью выучиться… да что там выучиться — просто не голодать. А ведь кому он был бы нужен — босяк да сирота, — не случись социалистической революции.
Конечно, революция стала спасением не только для Сифорова — для всей России. Видимо, какой-то фундаментальный физический закон вынуждает человечество время от времени вскипать и ломать — крушить, громить, смывать гигантской океанической волной — всё старое, всё до основания. Потому что иначе не выстроить нового мира, в котором сироты смогут становиться профессорами, а информация будет доступна каждому, причём даром.
Впрочем, такая доступность знания — сама по себе революция: когда распространению информации не страшны никакие расстояния, тогда люди могут объединить свои интеллектуальные способности и духовные силы и превратиться наконец в человечество.
«Или, допустим, марсианчество, — улыбнулся про себя Сифоров, что, как говорится, один чёрт». Сворачивали к набережной. В темноте впереди угадывались башни Кремля, не думать о революциях было сложно.
Первая информационная революция — это, конечно, изобретение письменности. Сифоров мысленно загнул большой палец. Он всегда считал так, и студенты давно взялись копировать эту манеру. Передразнивали, впрочем, беззлобно — любили. Профессор действительно читал лекции с большой душой, как говорится, не по бумажке. Хотя первая революция — это же как раз «бумажка»: возможность сохранять информацию объективным способом.
А вот вторая — это книгопечатание. Много, много «бумажек» — массовое тиражирование сохранённой информации. Владимир Иванович вспомнил, как работал над своей теперь уже знаменитой книгой «Радиоприёмные устройства». Он надеялся, что этот учебник выдержит множество переизданий и заставит плакать множество студентов. Ведь студенты не очень-то любят забивать голову чем-то полезным, а то вдруг не хватит места для всякой чепухи, всяких модных песенок, анекдотов, записочек?..
Сифоров подумал, что третья информационная революция — это как раз возможность эффективно распространять информацию. Оперативно передавать её — посредством телеграфа, телефона, радио — и накапливать в любом объёме. Жаль, что пока все эти устройства слишком велики и несовершенны. Но пройдёт совсем немного времени — допустим, каких-то лет тридцать, — и учёные непременно сумеют создать гораздо меньшую, удобную и простую технику связи. Может быть, даже такую технику, которая сама научится брать на себя какие-то рутинные задачи, хотя бы часть. Тогда у людей появится возможность обрабатывать информацию действительно эффективно, и это станут называть четвёртой информационной революцией. Насколько оживлённее, светлее будет тогда человеческая мысль!
Охрана оживилась. Сифоров успел мимолётно представить себе пятую революцию, когда обработка знаний превратится в особую, специализированную отрасль народного хозяйства; представил счастливые миллионы подтянутых, энергичных молодых людей, сосредоточенно поворачивающих тумблеры перед диффузорами радиоприёмных устройств, но додумать такое замечательное будущее не успел.
Эмка въехала в Кремль.

— Нет, — сказал Сталин. — Мы примем помощь и воспользуемся военно-техническим опытом братского народа Корусанта. Но это наша война. Взять Берлин должен русский человек.
— Товарищ Сталин, у них, мы так поняли, полноценной армии с собой всё равно нет, — ответил Берия, мысленно соглашаясь. Да, в драках надо побеждать самостоятельно, не прячась за спину старшего брата по разуму. Тем более что братец-то того… с особенностями. — Корабль в процессе перелёта потерпел крушение, на орбиту Земли они уже прибыли с повреждениями.
— Тем не менее товарищи в ближайшее время собираются приступить к бомбардировкам территории Германии, — заметил Сталин, — это может оказаться существенным подспорьем для нас. Осталось оценить эффективность таких бомбардировок.
— Половинкин должен быстро там осмотреться, — с уверенностью заявил Судоплатов, — парень хваткий, в качестве военного наблюдателя вполне себя проявит.
Сталин нахмурился.
— Товарищ Половинкин техническим специалистом не является, его «способности» здесь не помогут. Его задача — наладить личный контакт, продемонстрировать дружелюбие Советского государства. Тем более никакими государственными секретами не владеет. Формирование научной группы необходимо ускорить.
— Есть ускорить формирование, — подтянулся нарком, — товарищ Сифоров только что прибыл, пока будет работать с «Прошей».
Сталин поднял взгляд.
— Этой темой следует заниматься с особой осторожностью.
— Так точно, занимаемся… — начал было Берия, но Сталин не дал ему закончить. Он всё-таки поднялся из-за стола, одёрнул френч и размеренно зашагал по кабинету.
«Надо ускорить эвакуацию, — думал он. — Заводы, ресурсы, люди — сколько успеем. Фронт сыпется. Белоруссию мы уже потеряли, в этом сомнений не остаётся. Кирпонос пока стоит, но Киев он не удержит. Нет, Иосиф, не обманывай себя. Себя нельзя обманывать, особенно тебе самому. Слишком многие хотели бы тебя обмануть. Кто из страха, кто по глупости. Кто-то — потому что он враг. Враги есть у всех, особенно у тебя — потому что ты не сам по себе, за тобой твой народ. Врагов надо переиграть, потому что ради блага народа политик обязан использовать даже врагов, особенно врагов. Ты ненавидишь политику, Иосиф, но выбора у тебя нет».
Он на долю секунды замедлил шаг. Присутствующие переглянулись, но он сейчас думал не о них, эти были его. Он думал о других.
«Сердца, превращённые в камень…»
«Нет, Иосиф, отравить себя ты не позволишь, это было бы слишком просто. И проиграть ты тоже не посмеешь. Придётся победить. Придётся жить. Политика — это жизнь. Мальчика жаль, но выбора нет».
Он остановился, положил руку на спинку стула. Времени тоже нет: фронт сыпется.
— Наши союзники, несомненно, понимают, что мы работаем по теме «Проша». Как и по смежным темам, — сказал Иосиф Виссарионович. — Но мы не заинтересованы в их полном понимании степени успешности этих работ. По крайней мере, до тех пор, пока отношения между сторонами не примут характер нерушимо прочного политического союза.
И Берия, и Судоплатов слушали внимательно. Оба вполне понимали, что в нынешних условиях СССР не имеет права демонстрировать слабость. Робот Прокси был оставлен в качестве шпиона-соглядатая, и скармливать ему следовало исключительно ту информацию, которая позволила бы сформировать у пришельцев нужный образ Советского Союза. Для этого помещение переговорной залы было акустически изолировано — но не слишком изолировано.
Радиоигра — дело привычное. Берём шпиона, берём передатчик, заставляем шпиона передавать то, что надо нам. Так ли уж важно, что в данном случае шпион одновременно является и передатчиком? Небось не раскусят.
Скажем прямо, нравы галактических пришельцев показались присутствующим несколько простоватыми. По словам товарища Вейдера, он является вторым лицом в этой своей Империи. При этом запросто бегает по оперативным мероприятиям, словно какой-нибудь судоплатовский мальчик-штурмовик. Ну куда это годится?
Хотя Судоплатову Вейдер как раз понравился: поднатаскать, перекрасить — цены б не было.
Лаврентию Палычу больше импонировали всё-таки лампочки.
Сталин был менее оптимистичен. И диалектический материализм, и русский фольклор приводили его к мысли, что на всякого Старкиллера непременно найдётся свой Половинкин. Звёздная Империя, представители которой так удачно залетели на огонёк потенциально могла оказаться чрезвычайно неприятным партнёром в политической игре. Но выбора не было, приходилось играть — такая работа.
Времени не было тоже, и Сталин перешёл к следующему вопросу: оперативным сводкам с Украины. Под Бродами шли тяжёлые встречные бои.

Генерал-майор Константин Константинович Рокоссовский никаких иллюзий по этому поводу не питал: у товарища Сталина генерал-майоров — полная торба. О всех думать — голова отвалится. Тот краткий разговор в марте сорокового… нет, не может главнокомандующий помнить каждого комкора.
Значит, подкреплений не будет. Но это, в общем, и не было важно. Рокоссовский всё равно отступать без приказа не собирался. Генерал отлично понимал, что проигравшие сражение войска должны прикрыться небольшим заслоном, а основными силами оторваться от противника, не допуская полного разгрома. Отойти, закрепиться в надёжной обороне, дождаться из глубины своей территории свежих соединений и частей — иначе в последующем поражения врагу не нанести.
Конечно, жаль: в таких условиях корпус будет неизбежно разгромлен и уничтожен, пусть и не сразу. Всё-таки три неплохие дивизии — 131-я моторизованная и две танковые — 35-я и 20-я, катуковская.
Машину встряхнуло на очередном ухабе. Рокоссовский поморщился. Жаль, опять болеет Михаил Ефимович, с Катуковым было бы легче. Ну да ничего, полковник Черняев тоже командир толковый, «двадцатая» в надёжных руках.
Он поглядел налево, на длинную пыльную колонну измученных длительным переходом людей. Генералу было неловко кататься в штабном авто, пока пехота отмахивает очередные километры. Личное оружие, припасы, пулемёты, 82-миллиметровые «самовары»… От гражданских корпус не получил ни одной машины из приписанных по плану мобилизации, не было даже коней.
Бывший рубака-кавалерист, Рокоссовский отлично понимал роль мобильности в современной войне. Удар может быть слабым, пусть — но он обязан быть быстрым. Хотя лучше и сильным тоже. Для нанесения быстрых тяжёлых ударов и создавались механизированные корпуса.
Механизированные…
Генерал с горечью посмотрел на дорогу, покачал головой. Одно название, а не механизация. Старенькие Т-26, БТ-5, немногочисленные БТ-7. Длительных боевых действий им не выдержать. Но и этих-то инвалидов в начале войны было дай бог треть от штата, а после форсированных переходов и нескольких дней боёв — оставались единицы. В соседних, 19-м и 22-м мехкорпусах, видимо, не богаче. Оставалось утешать себя тем, что немцы сожгут эти танки раньше, чем те выработают остатки ресурса.
Машина наскочила на неприметную выбоину, чуть вильнула в кювет, и Рокоссовский, отвлекаясь от неприятных мыслей, окликнул шофёра:
— Давай, Сергей Иваныч, вывози!
— Даю, тарищ ерал! — весело закричал Мозжухин, выворачивая руль влево. Он видел задумчивость своего генерала и старался подбодрить его как умел. Рокоссовский — это голова, повоюем. Нешто унывать с таким комкором!
Но командир корпуса, в котором уже почти не осталось танков, мог опереться лишь на артиллерию. Это принесло плоды — девятый не только удержался от беспорядочного отступления, но и теснил немцев. Утром 25 июня ударом во фланг первой танковой группе Рокоссовский заставил немцев откатиться от Ровно. Но бесконечно такое жонглирование продолжаться не могло. Рано или поздно — и скорее рано — ресурсы всё равно будут исчерпаны.
С материальным обеспечением было скверно. Машин ничтожно мало, горючего недостаток, боеприпасов тоже ограниченное количество. Ещё в воскресенье, не дожидаясь указаний и разрешений сверху, Рокоссовский в своей неизменно вежливой, но жёсткой манере разогнал кудахтавших интендантов и приказал вскрыть центральные склады. Оставил там кучу расписок и кучу нервов, но хотя бы на время обеспечил корпус необходимым.
Корпус сражался. Такая работа.
Хуже всего было отсутствие связи. Пакет с директивой на случай войны генерал вскрывал под личную ответственность — не отвечали ни Москва, ни Киев, ни Луцк. Связь была нарушена с самого утра. Работали диверсионные группы, с самолётов сбрасывали особые мины, предназначенные для иссечения проводов воздушных линий. Подготовились, гады.
Рокоссовский вспомнил растерянного Кирпоноса, ощутил лёгкий укол раздражения. Что Павлов, что этот… Смелый, упрямый, не отнять. Но ведь мало смелости, мало упрямства — этих качеств самому Рокоссовскому было не занимать, и он привык относиться к ним как к минимально необходимым качествам всякого военного. Необходимы ещё скорость мышления, способность воздерживаться ото лжи себе самому, умение учиться.
Да, пожалуй, самое важное — умение и желание учиться. Как это сделали немцы, позаимствовав свой хвалёный блицкриг у Триандафиллова, из теории глубокого боя.
Рокоссовский поднял запылённое усталое лицо, негромко рассмеялся. Мозжухин покосился на неожиданно повеселевшего командира и обрадовался тоже — потому что рядом с таким настоящим командиром нельзя было не радоваться, — но дорога была сложная, приходилось то объезжать тихо матерящуюся пехоту, то с опаской поглядывать на небо, и шофёр не стал мешать генеральским мыслям.
Гитлеровцы не смогли разгромить нас, думал генерал. Им удалось лишь потеснить наши войска, да и то ценой огромных потерь. Дивизии наши поредели. Но бойцы и командиры из необстрелянных стали обстрелянными. Значение этого нельзя недооценивать. Они на личном опыте убедились, что немцев можно бить. Словом, люди стали сильнее, люди будут жить и воевать.
Война — это жизнь.
Рокоссовский просто жил и делал своё дело.
Он всегда просто делал своё дело.
Если бы все блистательные маршалы просто делали своё дело — не пришлось бы после войны выдумывать бездарные страшилки про глупого недальновидного Сталина. Делай дело — и врать не придётся.
Это очень просто.

ГЛАВА 9
Из жизни отдыхающих

На пригорочке лежалось.
Небо, до которого Коля так и не долетел, светило прямо в глаза беззаботной синевой. Где-то там, высоко за редкими облаками, висел огромный межзвёздный корабль пришельцев. Пониже болтались немецкие самолёты вроде тех, что сбили их аппаратик. Но до этой опушки они уже не добирались, предпочитая обшаривать воздух над болотом, и теперь можно было отдохнуть хоть немного.
После удара Коля быстро пришёл в себя и решил, что вообще-то приземление получилось довольно мягким. Ну, по сравнению с ожидаемым. Он сплюнул кровь. В кабине сделалось темно, верхнее освещение не работало. Треснутое лобовое стекло снаружи было заляпано грязью и клочьями травы. Коля дёрнулся было из сиденья, но его туловище удерживали как будто невидимые широкие ремни.
Он осторожно выпутался. Пол кабины накренился, и Половинкин вынужден был стоять скособочась, с опаской. Он поднял свой мешок, но тут же опомнился и повернулся налево, к пилоту.
Той досталось сильнее, нижнюю половину красивого лица заливала кровь, тёмно-синяя форма растрепалась, фуражки не было вовсе. Когда Коля подковылял ближе, девушка что-то пробормотала и раскрыла глаза. Глаза были как у побитой собаки.
— Ты как, товарищ лётчик? — спросил Половинкин, протягивая руку. — Встать можешь?
Девушка повернула голову, рассматривая лобовое стекло. Самолёт вздрогнул, в кабине сделалось ещё темнее.
Лицо пилота построжело, и, не принимая Колиной руки, она тяжело выбралась из кресла, поворачиваясь к боковым панелям. Раскрыла неприметную дверцу в стене, вынула длинный ранец, формой вроде боксёрского мешка. Попыталась закинуть себе на плечо, но, похоже, приземление бесследно не прошло: девушка закашлялась и оступилась, опираясь на пульт. Мелкие кумачовые брызги рассыпались по лампочкам.
Половинкин подхватил и её, и ранец. Девушка была мягкая, ранец тугой. Пол под ногами вздрогнул опять.
— Пойдём, — сказал Коля, с опаской принюхиваясь к возможному дыму, — выбираться надо.
Дыма не чувствовалось, но иголочки покалывали.
Девушка что-то произнесла, кивнула и потыкала пальцами в пульт. Лампочки уже привычно запиликали. Техника есть техника, подумал Половинкин, любую можно освоить. Надо только внимательно смотреть, как она это делает. И всё время учиться.
Пилот оперлась на его плечо, и они выбрались из кабины. Особых разрушений и мусора в самолёте не наблюдалось, только в конце коридора пластом валялся бесчувственный товарищ Старкиллер. Крови заметно не было.
Половинкин распутал модный серый плащ, приложил ухо к губам юноши. Дыхание было хриплым и прерывистым, но главное — было. Оклемается, парень крепкий, из работяг. Не стал бы только дураком — за неделю второй раз, считай, по маковке отхватывает.
Девушка раскрыла дверь, попыталась помочь со Старкиллером, но быстро отказалась от этой затеи. Коля сперва собрался было нести тело юноши на плече, но, реально оценивая свои теперешние возможности, решил не форсить. Он подхватил Старкиллера за ворот комбинезона и выволок на трап. Пилот ковыляла рядом, одной рукой держась за поручень, а другой цепляясь за Колино плечо. Сзади, иногда зачем-то выписывая сложные восьмёрки, семенила говорящая коробочка.
Трап уже довольно сильно накренился, идти пришлось почти вверх. Дневной свет ударил в глаза. В ушах слегка гудело. Рюкзаки били по рёбрам. Пояс оттягивала кобура.
«Хорошо хоть Вейдер не прилетел, — подумал Коля, — ещё его переть — я б не сдюжил».
Самолёт лежал неподалёку от рощицы нечастых берёзок, зарывшись носом в неприятно влажную грязь. Лето выдалось жаркое, многие болота пересохли, а им вот повезло. Нет, действительно повезло: мягкая почва сильно смягчила удар. Но теперь оказалось, что до сухой земли придётся брести по колено в зелёно-коричневой жиже, причем брести как можно скорее: самолётик медленно, но верно погружался в дружелюбно чавкающую трясину.
Половинкин знал, что в этом месте болото слишком уж глубоким не окажется. Но тонуть даже не слишком глубоко всё-таки не хотелось. Девушка что-то спросила, указывая на берег.
— Не отставай, — хрипло сказал он ей, с тяжёлым выдохом наклонился, покрепче подхватил Старкиллера за шиворот и шагнул с трапа в беспокойную грязь. Пилот плелась рядом, то ли поддерживая, то ли повиснув на нём. Гул в ушах сделался громче. Коробочка плюхнулась с трапа в густую жижу и поплыла следом, не быстро, но без видимой натуги.
За два коротких шага тяжёлое тело юноши почти целиком погрузилось в болото, окончательно утрачивая остатки товарного вида. Тащить союзника, даже спасая тому жизнь, по такому вареву было тяжело, бросать — совестно. «Теперь уж точно не отстирается», — подумал Половинкин, и в этот момент иголочки взвыли, гул в ушах неожиданно сделался очень похожим на деловитое гудение авиационных моторов, а метрах в трёх из болота перед ним взметнулись наглые фонтанчики грязи. Через мгновение донёсся сухой стук пулемётных выстрелов, но Коля уже не обращал на это внимания.
Откуда силы взялись — одним движением он подхватил девушку, другим выворотил из жижи Старкиллера и высокими скачками понёсся к берегу. «Страх надёжней совести», — думал Коля, перемахивая широкую борозду, прорезанную их самолётом при аварийной посадке, и вылетая на сушу.
Сзади били выстрелы. Пилот кричала. Коробочка пиликала, загребая вслед. Коля шёл высокой иноходью, хрипел и мотал стриженой головой, разбрасывая крупные капли пота. Сапоги хлюпали холодной кашей.
Рощица, как назло, оказалась жидковатая, но делать было нечего, и беглецы углубились в неё, спеша укрыться от немецких самолётов. Половинкин даже не успел их разглядеть. Впрочем, он всё равно не очень-то разбирался во вражеской технике. Оставалось надеяться, что и немцы не успели разобраться, что за машину они только что приземлили.
Но на это-то, прямо скажем, надежда была довольно слабая. Даже почти никакой. Очень скоро здесь будут кишмя кишеть поисковые группы фашистов, в лесочке не спрячешься. Да и след за ними вон какой… Коля обернулся и критически полюбовался на протоптанную ими широкую нервную тропу.
От болота они успели пробежать довольно далеко, перешли на шаг. Немецких самолётов почти не было слышно. В конце концов, деревья расступились и выпустили их на укромный тёплый пригорок, щедро залитый солнцем.

Местное солнце заливало башню добрым теплом. Светофильтры автоматически отсекали лишний поток, но стоять в этих лучах всё равно было приятно.
«Пора и на мостик, — подумал Таус, — в конце концов, я не техник, я капитан».
За последние сутки он лично обошёл уцелевшие установки турболазеров, проверяя готовность к работе. Спешно приводимые в работоспособное состояние орбитальные телескопы выдавали рекогносцировку, вычислители строили карты поверхности. Требовалось разобраться в особенностях местной архитектуры: Владыка Сталин настаивал на бомбардировках исключительно промышленных и военных объектов — а поди разберись, где у них тут объект, а где гражданские кварталы.
С сенсорными массивами было проще: что дроиды, что живые, что техника — войска есть войска, с орбиты они видны чётко и ясно. Маскировочных щитов у местных, понятно, нет.
Со средствами связи, как выяснилось, тоже бедно. Генеральный Штаб Державы СССР с благодарностью принял переданные данные о перемещениях войск, но заметной пользы это пока не принесло: линия фронта напоминала деваронский грязевой пирог — местные генералы оказались не в состоянии отличить свои части от вражеских.
Союзнички… Таус брезгливо ухмыльнулся, заходя в стакан турболифта. Молоденькая красноносая твилекка в кителе медицинской службы вскинула на него испуганный взгляд. Та самая, подумал капитан, вспоминая, как несколько раз встречал девушку в разных отсеках линкора, будто она сама старалась попасться ему на глаза. Он не обращал на твилекку внимания: события последних дней не оставляли времени ни на что, кроме работы. Да это и не было важным: она же не виновата, что у Тауса не сложились отношения с так драматично покинувшим нас адмиралом.
Лифт резко затормозил. Таус машинально схватился за поручень, но гравикомпенсаторы работали штатно уже почти во всём обитаемом объёме. Твилекка хлюпнула носом, но Таус не оглянулся и очень скоро совершенно забыл о встрече. Предстояла куда более важная, в Резервном оперативном центре.
— Лорд Вейдер, — вытянулся он перед Владыкой ситхом, — заявленный состав надирной артиллерии признан готовым к работе с вероятностью в две сигмы. Программы указания и ведения целей загружены, личный состав расчётов приведён в состояние полной боевой готовности.
Он очень гордился и чёткостью доклада, и достоинством, с которым держался теперь. Всё-таки высокая должность как-то… возвышает, да. Берёшь обычного лейтенантишку, назначаешь его капитаном линкора — бац! Откуда-то сами собой появляются и выправка, и чёткость мыслей, и суровое выражение лица. И суждения твои в глазах окружающих приобретают существенно большую весомость, хотя поменялась-то только форма, не содержание.
Всего-то должен вовремя подвернуться покровитель вроде Вейдера. Конечно, этому немало способствует исчезновение всех остальных офицеров.
Кроме старика Банну, в этот раз присутствовавшего на совещании. В условиях страшного кадрового голода Вейдер был вынужден опираться на все имеющиеся людские ресурсы, и старый флаг-капитан протокола взвалил на себя работу со сводками, рапортами и прочей флимсипластовой рутиной. Чуть дальше за столом прочно устроился незнакомый полковник 501-го Легиона в закрытом командирском доспехе. Таус ещё плохо знал армейских.
— Садитесь, капитан, — пророкотал Владыка ситх, сильным движением руки указывая на кресло рядом с Банну. Тот быстро подвинул подходящему включённый планшет.
Таусу хватило минуты, чтобы осмыслить информацию, но он всё же предпочёл уточнить:
— Сбиты и захвачены?
— Неизвестно. — Спокойствие Вейдера даже пугало. — Сигнал аварийной посадки получен менее получаса назад.
— Даже если отказал генератор невидимости, принудить к посадке их не могли, — заметил Банну, — у местных нет сопоставимых по скорости летательных аппаратов. Да и лейтенант Эклипс отличный пилот.
«Ты-то, старый пень, что понимаешь», — подумал Таус, но тут же подавил эту мысль. Три круга службы — не тот опыт, который можно скинуть со счетов.
— Значит, диверсия Державы СССР, — поспешил он высказаться. Банну отвернулся к своим сводкам. — Они решили захватить челнок.
— Владыка Сталин не станет рисковать отношениями с союзником ради такого ничтожного приза, — уверенно произнёс Вейдер, — «Тень» сбита.
Он по-прежнему выглядел очень спокойным, и Таус, за время своего капитанства привыкший к постоянной ровной ярости тёмного джедая, понял, что тот уже принял решение.
Так и вышло. Вейдер повернулся на своём возвышении и нажал кнопку на подлокотнике кресла, разворачивая на оперативном столе карту поверхности. Банну сдвинул в сторону свои планшеты и кипу флимсипласта. Легионер придвинулся ближе.
«Интересно, — подумал Таус, — они свои шлемы и в душевой не снимают?»
Штурмовик как будто услышал его мысли, повернул голову. Многие представители командного состава штурмовых подразделений носили стандартную боевую форму, предпочитая не выделяться среди своих рядовых. Но у этого молчаливого полковника шлем был командирской модификации, с более узким забралом, дополнительным бронеслоем и сенсорным блоком. Всё-таки эти парни умели произвести впечатление.
Таус внутренне поёжился и перевёл взгляд на карту. Там уже двигались какие-то стрелочки, нервно помигивал ромбик. Флотский капитан не слишком хорошо разбирался в тактике боевых действий на поверхности, но понял, что ромбик обозначает аварийный маяк «Тени».
— Докладывайте, полковник, — сказал Вейдер, быстрым движением увеличивая карту.
Легионер уверенно очертил на карте прямоугольник.
— Мы отслеживаем повышенную активность в атмосфере, но, согласно сведениям Державы СССР, их авиации в районе крушения нет. По данным сенсорного массива, значительных наземных сил не наблюдается. Во исполнение вашего приказа сводный легион подготовил четыре поисково-спасательные группы полного состава с лёгким стрелковым вооружением. Подготовлен также челнок класса «Гамма». Доклад окончен.
— Впечатляет, полковник. — Вейдер довольно откинулся в кресле. — Мы немедленно десантируем две группы в район крушения «Тени». Задача прежняя.
Штурмовик коротко кивнул, вставая из-за стола.
— Разрешите выполнять?
— Идите, полковник. — Владыка ситх всем телом повернулся вправо. — Капитан Игнази, ждать дальше бессмысленно. Приказываю по истечении стандартного часа нанести артиллерийский удар по обозначенным объектам на территории Державы Рейх. Военный представитель Державы СССР не прибыл, поэтому бомбардировку сопровождать полной записью.
— Разрешите выполнять? — Таус непроизвольно скопировал лаконичную деловитость легионера. Подражать полковнику было не стыдно: вместе с формой неизбежно меняется и содержание. Хотелось быть таким же собранным и профессиональным: предстояла первая серьёзная боевая операция в его жизни.
Накатило возбуждение. Отдых подождёт.

Юно было уже всё равно, только бы рухнуть на землю и ни о чём больше не думать. Дикое возбуждение последнего часа сменилось апатией. Она откинулась на пригорке, с наслаждением выкинув перед собой длинные ноги.
Ноги гудели, сапоги и форменные брюки были сплошь покрыты коркой подсыхающей грязи. «Ничего, — подумала Юно, — форма — ерунда, главное — содержимое цело».
Она встряхнулась, тыльной стороной ладони стирая следы с подбородка. Нос сломан не был, но ещё немного кровил. Потом, всё потом. Сейчас надо было присмотреть за мальчиками.
Старкиллер, с ног до головы вывалянный в болотной жиже, лежал на спине под раскидистым кустом. Ритуальный серый плащ превратился в комок изжёванной грязи, заляпанный мелкими ветками и листвой. В первые минуты после крушения ситх был без сознания, в лесу начал постанывать, сейчас, кажется, понемногу приходил в себя.
Почувствовав её взгляд, Старкиллер неожиданно распахнул глаза, на чумазом лице блеснули узкие серые искорки. Ситх тут же нашарил на поясе свой меч и как-то всем телом извернулся в сторону грязееда.
«Ну конечно», — с некоторой досадой подумала Юно, украдкой ощупывая распухший нос.
Местный здоровяк, до этого копавшийся в своём нелепом мешке, видимо, почувствовал движение за спиной и обернулся.
— Оклемался? — спросил он, радостно сверкая улыбкой. — Дальше ногами пойдёшь, сейчас подлатаем тебя, индпакет только найду. Извини за одёжку, от немцев драпать пришлось.
— Всё в порядке, пакет не нужен, — медленно произнёс Старкиллер, кивая и приподнимаясь на локтях, но грязеед с привычной уже лёгкостью развёл руками:
— Не понимаю, товарищ, коробочка твоя куда-то потерялась.
«Я же так и не дала ему переводчик», — вспомнила Юно. Она с отвращением встала на колени — влажные брюки неприятным холодом облепили бедра, — потом поднялась полностью. Отстегнув клапан аварийного ранца, девушка достала клипсу, такую же, как её собственная, и протянула грязееду.
Он удивлённо посмотрел сперва на протянутую ладонь, потом на Юно. Нахмурился, шагнул к ней. Вытер руку о штанину — ни рука, ни штанина чище не стали — и быстрым движением ухватил девушку за нос.
Лейтенант Эклипс, разумеется, проходила краткий курс гуманоидного этикета, но не помнила, чтобы где-то в Галактике выражали признательность подобным варварским образом. Неожиданно деликатные пальцы слегка сжали переносицу, потом ещё пару раз. Больно не было.
— Перелома нет, — сказал грязеед, отпуская её лицо, — подсохнет — краше прежнего будешь.
Юно стало смешно и спокойно. Она шагнула вплотную к парню и нацепила клипсу ему на розовое оттопыренное ухо. Грязеед не отшатнулся, как немного опасалась девушка, и она сама отступила чуть назад.
Клипса тихо пощёлкала, подстраиваясь к параметрам нервной системы носителя, и мигнула индикатором готовности.
— Лейтенант Юно Эклипс, — звонко произнесла девушка, вскидывая руку в салюте, — пилотажная группа, Звёздный Суперразрушитель «Палач», Галактическая Империя.
— О, я тоже лейтенант… — удивлённо пробормотал грязеед, склонив голову к новому источнику звука, но тут же спохватился, выпрямился и отдал честь, — лейтенант государственной безопасности Николай Половинкин, НКВД, Союз Советских Социалистических Республик. Очень приятно.
После секундной заминки, видимо, решив упростить общение, он добавил:
— Можно просто Коля. Планета Земля.
И улыбнулся радостно, словно вуки, самостоятельно доказавший теорему Черенкова.
«Хорошо, что он такой зелёный», — подумала Эклипс, рассматривая форму планетянина. Его можно положить в болото, и даже не будет заметно. Не то что её собственный наряд…
— Просто Юно, — сказала она Коле с планеты Земля.
— Лады, — он наконец опустил руку, — что с самолётом?
— С «Тенью»? — уточнила Юно. — Меня атаковали на взлёте. Забыла включить генератор невидимости, а щит вообще не ставила — мы ведь должны были сразу идти на орбиту. Ну и подловили, прямо в панораму, — планетянин машинально кивнул вслед её словам, — ушла вниз, а там деревья. Вот и…
Это было довольно слабое оправдание: для опытного пилота, профессионала, такие ошибки непростительны. Но она не слишком боялась наказания — в поредевшей пилотажной группе «Палача» заменить её пока было просто некем, а там уж как-нибудь искупит. Это всё Старкиллер со своим дурацким ритуалом. В ожидании схватки двух ситхов кто угодно потеряет спокойствие: Юно знала, что джедай, испытывающий сильные эмоции, вызывает возмущение Силы.
— Разлопоушилась, значит, — протянул Коля.
Эклипс подумала, что переводчики ещё не до конца адаптировались к местному диалекту. И уши у неё не такие уж большие.
— Сила выбрала путь, — неожиданно сказал Старкиллер, внимательно слушавший их разговор.
— Вот чуток отдохнем, потом уж в путь, — невпопад ответил Коля. — Жаль, костёр нельзя разводить. Сейчас так сала рубанём, товарищи, я захватил НЗ. Только сперва «ТТ» отчищу.
Все трое снова расположились на пригорке. Тёплое местное солнце медленно клонилось к закату. Юно оттирала кровь с лица и грязь с кителя. Старкиллер просто сидел, прислонившись спиной к дереву. Все молчали. Лейтенант Коля закончил возиться со своим странным чёрным бластером, любовно щёлкнул верхней рамкой и спрятал оружие в кобуру.
У Юно в аварийном ранце были пищевые таблетки, но землянин говорил о своём неведомом «сале» с таким желудочным придыханием, с таким искренним почтением, что она решила таблетки пока приберечь.
Коля наконец выкопал из недр мешка грубый пакет из коричневой бумаги, с торжествующим видом катнул по траве, но тут лицо его сделалось вдруг напряжённым и грубым, будто сотни невидимых иголочек сдавили виски, а из глубины леса, со стороны брошенной ими «Тени», донёсся отдалённый лай собак, захлёбывающихся злобой и слюной, словно псы тоже унюхали это удивительно ароматное земное сало и торопились принять непременное участие в сладкой жизни отдыхающих.

ЧАСТЬ IV
Небо цвета мяса

ГЛАВА 10
Земля, до востребования

— Из их показаний также следует, что прямой приказ командования о приведении вверенного ему округа в состояние боевой готовности был проигнорирован, что вкупе с вышеизложенным привело к невозможности наших войск приступить к выполнению предвоенного плана противодействия агрессии на западной границе. Таким образом, теперь уже можно прямо утверждать, что генерал армии Павлов Дмитрий Григорьевич с возложенными на него обязанностями не справился. У меня всё.
Народный комиссар обороны Семён Константинович Тимошенко был не очень-то говорлив, но дело своё знал туго. Не в том смысле, что обладал великим полководческим талантом, даром предвидения или какой-то особенно убедительной харизмой. Не обладал. Зато он был по-крестьянски дотошен, требователен к себе и подчинённым, склонен принимать во внимание иногда самые мельчайшие детали происходящего. Разобравшись в той или иной возникшей перед ним проблеме, он обычно держался за своё суждение до упора.
Вот и сейчас Тимошенко, очевидно, составил мнение накрепко. Это могло бы показаться поспешностью, но таковой не являлось: теперь в колоде советского командования появился новый, очень серьёзный козырь.
С картами в РККА всегда было сложно. Это в Европе хорошо: любого пастуха спроси — он тебе подробно обскажет обстановку в паре-тройке соседних карликовых королевств. Века бесконтрольного размножения и бессмысленных войн — в очередной раз исчерпав собственную землю, в очередной раз шла Европа завоёвывать жизненное пространство на Востоке. А у нас не то: плотность населения ниже, чем в пустыне Сахаре. И холодно, хлебушек родится плохо — землю приходится пахать втрое усерднее, некогда зарисовывать. Придёт Европа, заплутает на русских дорогах, попробует русской стали — да в русскую землю и поляжет. Так и живём, спасая друг друга: народ свою землю, земля — свой народ.
Для народа, чья территория имеет склонность превращаться в крепость, точная картография обладает ценностью довольно относительной. Конечно, настойчивый супостат в любых казематах сумеет разобраться, но всё же лучше, чтоб разбирался подольше. Потому до войны — а живём мы, как известно, всегда в одном из двух состояний: до войны и в процессе войны — советские карты врали. Врали искренно, самозабвенно, как завещал товарищ Сусанин. Иногда в печать одновременно выпускалось по пять различных вариантов карты одной и той же местности — и все лживые.
До того грамотно врали наши карты, что порой путалось даже верховное командование. Тем более что со связью на западных границах сейчас по понятным причинам было совсем скверно, и даже на имеющихся оперативных планах указать расположение воинских частей удавалось лишь приблизительно. Зато над планетой висел первый в этом мире спутник-шпион, по счастью, работавший на русских.
После того как на очередном сеансе связи инопланетные союзники заявили, что готовы обеспечивать Державу СССР практически любой картографической информацией, включая точные координаты живых организмов и военной техники, руководство страны только что не взвыло от восторга. Такие информационные возможности обеспечивали половину иммунитета против немецкой стратегии «паралича» системы управления противника. Претерпевало качественное изменение и понятие «разведка». В общем, жизнь налаживалась.
Оставалось научиться пользоваться этим богатством.
Аппарат для полуавтоматического рисования карт предложил Сифоров, после того как из-за соображений быстродействия и сложности реализации были отвергнуты варианты с модификацией телетайпа, использованием механических телевизоров и разработкой специализированного графического устройства.
— Любопытно-любопытно, — сказал Сифоров, потирая кончик носа, — а вот манипуляторы у вас, товарищ Проша, как я вижу, вполне развитые.
— Вполне, — подтвердил Проша. Он честно пытался помочь гуманоидам решить задачу, но ведь научным дроидом он не был. Да и научникам, откровенно говоря, было бы сложно работать в таких примитивных условиях: бедновато жили планетяне в смысле высоких технологий.
— А рисовать, допустим, умеете? — не отставал Сифоров.
— Банк программ графического творчества отсутствует. Возможно использование модуля точного воспроизведения последовательностей.
— Ага, — сказал Владимир Иванович, удовлетворённо откидываясь на спинку стула.
Жданов обеспечил блок питания, электромоторы и ременной механизм, на месте выстругали и сколотили раму, выгнули шасси. Каучук вырезали из покрышек авто. Попробовали с рейсфедерами — мажут, карандашами — ломаются; нашли получше способ. Через несколько часов в переговорной установили неказистую, но простую и надёжную конструкцию. Сперва движение валиков было неравномерным, дёрганым, бумага рвалась. Постепенно отрегулировали. Сам товарищ Сталин заходил полюбоваться на работу устройства.
Каучуковые валики протягивают рулон плотной бумаги, Проша быстро-быстро светит встроенным в его голову маломощным «лучом смерти», вычерчивая на поверхности контуры рисунка, обозначения, фигуры и штриховку. Специально обученный сотрудник, очень серьёзный молодой человек, из решета посыпает невидимый пока рисунок густой маслянистой сажей. Там, где прошёлся Прошин луч, сажа прилипает к статическому электричеству. Остаётся только стряхнуть излишек, через второй слой бумаги прогладить почти готовый лист нагретым утюгом — и вот она, подробная и верная карта. С изогипсами, с реками и лесными массивами, населёнными пунктами. С тонкой косой штриховкой разной плотности, обозначающей людей и технику.
Вот только отличить на этих космических картах части РККА от соединений Вермахта было совсем не просто. Бредёт толпа гуманоидов на восток, а с какой целью она бредёт — наступает или совсем наоборот — поди разбери. Союзники тут помочь ничем не могли, потому что, во-первых, друзей от врагов традиционно отличали по особым радийным устройствам-меткам, а во-вторых, как уже совершенно уверился Сталин, сами испытывали какие-то серьёзные проблемы технического характера.

Никаких серьёзных проблем ему эта группа, разумеется, создать не могла. Но лицо планетника при донёсшихся из леса звуках лая исказилось, а это означало, что приближается какая-то угроза. А это, в свою очередь, означало, что угрозу следует подавить.
Старкиллер отлепился от дерева и рывком встал на ноги. Закружилась голова, заныли сломанные рёбра. Он не обратил на это внимания. Боль ничего не означает. Потом он исправит своё тело с помощью бакты и медитаций.
— Куда-а? — сказал ему планетник по имени Коля. — У нас же один «ТТ» на троих.
— Я справлюсь, — ответил Старкиллер, не слушая дальнейших возражений.
Чужое мнение не имело значения. Только мнение Учителя. И отчасти его собственное. Но, наверное, ему всё-таки хотелось оправдаться. Перед собой, перед Колей. Перед Эклипс.
— Пройди по ручью, собаки потеряют след, — торопливо выговорил ей земной лейтенант. — Выйдешь ниже по течению, потом в лес на восток, ищи наших. Требуй, чтоб тебя немедленно отвели в Особый отдел, там отдашь вот это.
Он сунул в руки Юно небольшой плотный конверт, повторил, чётко выговаривая слова:
— Особый отдел, запомнила?
Старкиллеру на мгновение стало смешно. Ну да, планетник же не видел его в бою… в настоящем бою. Молодой ситх немного смутился.
Нервный лай приближался. Старкиллер шёл навстречу погоне, огибая плотные кусты и привычно снимая с пояса меч. Когда вся твоя жизнь подчинена войне, первое столкновение с неизвестным противником всегда требует осторожности. Со временем любая война становится рутиной, любой враг превращается в очередную проходную фигурку. Но пока этого не произошло, чем более ты уверен в своей Силе — тем более осторожным следует быть. Дилетантам «везёт», профессионал всегда рассчитывает встретить другого профессионала.
Как сам он встретил этого лейтенанта в фуражке с красной звёздочкой — символом земного могущества.
Коля не отставал, пробирался по лесу след в след. В руке он сжимал свой чёрный пулевой бластер.
Старкиллер уже знал, что на Земле световые мечи не были известны. Он несколько раз, не сбавляя шага, взмахнул рукоятью, не включая пока лезвие. Изящное оружие цивилизованных времён.
Сейчас ситх не желал быть цивилизованным. Он мог бы отвести глаза преследователям, запутать рычащих гончих, но боевая ярость уже привычно застилала глаза всполохами багрового пламени. Лорд Вейдер был бы доволен: Учитель черпал Силу в ненависти — ученик не видел смысла в ином пути.
Старкиллер ускорил шаг, почти перешёл на бег. Грубая речь спешащих навстречу охотников становилась всё громче, но лай гончих постепенно сменялся неуверенным скулёжем. Животные прежде людей чувствовали настоящую опасность.
Он сорвал с плеча грязный ритуальный плащ, отшвырнул в сторону. Деревья разбегались, страшась оказаться на пути ситха. Он сделал ещё два быстрых шага и прямо перед собой увидел вскидывающих нелепые длинные ружья человечков и жмущихся к земле зверей со вздыбленной серой шерстью. Сбоку что-то предостерегающе кричал припадающий на колено планетник, но Старкиллер уже не обращал на это внимания.
«Я — Пылающий Гнев Вейдера».

Гнев Вейдера был бы страшен, куда страшнее случившейся катастрофы. Страшнее любой катастрофы. Но гнева уже не было.
Есть ситуации, когда любая мера ярости оказывается бесполезной. Просто потому, что бывшее не сделать не-бывшим, мёртвых друзей — живыми, а взорванные турболазеры — боеспособными.
«Палач» как боевая единица флота был окончательно уничтожен. Да, оставались некоторые турели, оставалось несколько единиц палубной техники во вспомогательных ангарах. Оставалось два полка штурмовиков, вероятно, более эффективных, чем любой из существующих на этой планете родов войск.
Но сам «Палач», его флагман, гордость Империи, линкор невероятных размеров и мощи, способный одним своим присутствием склонить к сотрудничеству правительство самой непокорной звёздной системы, — теперь «Палач» не смог бы защитить себя от атаки пары фрегатов, потому что для этого, как и для орбитальной бомбардировки, кораблю нужны турболазеры, а турболазеров больше не было.
Линкор сходил с верфи с неполным составом артиллерии — как и всего остального. Сперва предполагалась обкатка основных корабельных систем — набора, планетарного и гипердвижков, генераторов щитов, силовых установок. Тот минимальный состав турболазеров, который всё-таки наличествовал, был прорежен диверсией мятежников на орбите Фондора.
Кулак Владыки ситха проломил панель обшивки. Владыка ситх отвернулся от панорамы — плащ взметнулся за широкой спиной, как жадное чёрное пламя, — и тяжело зашагал по каюте.
Не сейчас, но он был намерен разобраться в причинах такой удачливости повстанцев. Нарушение сверхсекретного режима строительства волновало его не сильно: девятнадцать километров тайны — это абсурд. Но филигранная работа брандера, абсолютно точная атака каламарского фрегата, уничтожившая рубку линкора, — всё это слишком серьёзно для простого стечения обстоятельств.
Обстоятельств не существует.
Существует только Сила.
Или предательство.
Сила или предательство. Сильному незачем предавать: он и так справится с обстоятельствами.
Часть артсистем они восстановили усилиями корабельных техников, для введения в строй остальных потребовалась бы георазработка газовых гигантов этой звёздной системы — вырастить искусственные кристаллы было негде, — а для перенастройки дроиды нуждались в планетарных ресурсах. К счастью, взаимопонимания с Владыкой Сталиным удалось достичь относительно легко — Вейдер начинал думать, что желтоглазый земной ситх просто не понимает масштаба собственной Силы либо в большей степени озабочен своей маленькой планетарной войнушкой, — и дотянуться до местных Юпитера или Сатурна получилось бы довольно быстро.
Так или иначе, оставшейся энерговооружённости «Палача» вполне хватило бы закончить нелепый планетарный конфликт за одни стандартные сутки и перейти наконец к решению более важных вопросов. Разумеется, после того как осядет пепел, поднятый в атмосферу вулканической активностью на месте бывшей Державы Рейх.
Вейдер вступил в военный союз и не собирался хоть чем-то вызвать неудовольствие грозных кремлёвских ситхов. Он согласился на техническое сотрудничество, предоставление научной информации, присутствие военных наблюдателей, которые, впрочем, так и не успели прибыть. Наличный состав турболазерных установок был приведён в готовность, но сразу после того, как капитан Игнази голосом продублировал его приказ о начале планетарной бомбардировки и повернул ключ активации силовых контуров турелей, серия чудовищных взрывов потрясла корабль.
Вычислительная система управления турболазерами обычно должна быть настроена таким образом, чтобы накопленный в теле накачки разряд отрабатывал за мгновение до того, как криогеника перестанет справляться с охлаждением установки. В этот раз что-то пошло не так: то ли вычислители были неверно настроены, то ли нерасчётный гипер нарушил работу квантовых генераторов отсчётов — но команды на разряд каждого орудия поступали мгновением позже, чем следовало.
Линкор содрогался от последовательных разрывов турелей, и остановить каскад было невозможно. К счастью, турболазерные установки были спроектированы таким образом, чтобы минимизировать последствия их выхода из строя в настоящем бою. Контрбарбеты разрушались, принимая на себя энергию взрывов, отражали в пространство испаряющийся металл турелей — и спасли обитаемый объём «Палача», хотя силовые контуры пострадали сильно.
Самым странным было то, что в каскад оказалась включена не только надирная артиллерия корабля. Понятия верха и низа имеют смысл лишь на орбите, в условиях трёхмерного пространства нет необходимости разделять системы управления верхней и нижней полусферами. Сейчас такая универсальность сыграла с кораблём злую шутку: пострадали все установки, физически подключённые к главному силовому контуру. Списать это на случайность было бы уже недопустимым оптимизмом.
Сама Сила встала на его пути.
До новой катастрофы тёмный джедай предполагал за относительно небольшой срок восстановить «Палач» до состояния, в котором станет возможным возвращение домой — возвращаться с поджатым хвостом он намерен не был. Теперь же оставался единственный выход — отправить курьерский челнок к Императору с просьбой о помощи.
На роль курьера годилась только «Разбойная тень», но она ещё раньше пропала в крушении на поверхности.
Владыка ситх опустил голову.
Проклятая планета играючи уклонялась от его ярости.

Товарищ Старкиллер играючи уклонился от одиночного выстрела. Коля даже позавидовал выверенности движений юноши. С таким балетным талантом, может, и правда рукопашная выйдет удачной. Тем более, в лесу длинные винтовки немцам только мешали. Вот будь у них пистолет-пулемёты — тогда другое дело.
Сам Половинкин на рожон, конечно, не полез — только дурак бежит в штыковую, когда можно поразить врага из укрытия. Пуля-дура — Суворов сказал. Шагов за сто до ожидаемого столкновения он сместился с тропы влево и пошёл пригнувшись, зорко высматривая врага и держа руку с пистолетом у пояса. Приятная весомость оружия всё-таки внушала некоторую уверенность.
Он кинул быстрый взгляд на Старкиллера. Тот спешил навстречу немцам, как совсем недавно паровозом пёр по Красной площади, только быстрее. Ничему жизнь не учит, успел хмыкнуть Коля, но тут инопланетный диверсант вскинул левую руку, и воздух прямо перед ним словно взорвался мощным порывом ветра. Неуверенный собачий лай превратился в резкий обречённый визг.
Из-за осинового ствола, за которым укрылся Половинкин, было видно, как обе овчарки, крупные серые в подпалинах звери, кубарем отлетают назад, за спины своих ошеломлённых проводников, от неожиданности роняющих поводки. Сами гитлеровцы тоже попятились, но остались стоять на ногах, и Коля как-то догадался, что их Старкиллер вовсе не собирался сшибать.
Оказалось, что немцев всего-то четверо и вид у них был вовсе не такой бравый, какой бывает у матёрых строевых солдат, а тем более — хвалёных фашистских егерей из команд противопартизанской или контрдиверсионной борьбы. Довольно-таки обтёрханный был вид, скажем прямо. Судя по всему, эти фашисты не охотились на них целенаправленно, а случайно оказались рядом с местом крушения и на свою беду решили разведать обстановку.
Тем лучше. Быстро становилось понятно, что ловить бедолагам тут совершенно нечего.
Один из гитлеровцев, ражий детина с безобразным шрамом на щеке, успел выстрелить навскидку и теперь судорожно передёргивал затвор своего длинного «маузера». Старкиллер скользящим шагом стремительно приблизился к немцу, сверкнула тёмно-алая молния — Половинкин понял, что юноша пустил в ход свой «сварочный аппарат», — и в руках фашиста осталось две половинки винтовки, разделённые аккуратным косым разрезом. Коля даже порадовался изумлению, проступившему было на мясистом лице немца, но тут детина оскалился и попытался ударить Старкиллера сразу обоими обломками своего «маузера». Инопланетный диверсант даже не стал уворачиваться. Он просто снова взмахнул рукой, и ещё один удар ветра отшвырнул немца в кусты.
Двое других, не таких шустрых, вскидывали винтовки, но медленно, уже слишком медленно.
Одного из них Старкиллер вскрыл косым ударом меча, рассекая чёрный танкистский комбинезон от ключицы до бедра — немец выплеснулся наружу, как большая бестолковая рыбина, но крови было совсем немного. Другого юноша походя ткнул мечом в грудь — гитлеровец захрипел, роняя оружие, и завалился на спину.
К этому моменту последний фашист бросил карабин и вскинул руки в отчаянном жесте сдачи. Старкиллер с совершенно безразличным видом отрубил немцу кисти, оба предплечья, затем голову. Алое лезвие прочертило в тонком воздухе латинскую букву Z.
Балет, подумал Коля, борясь с подступающей тошнотой, «Лебединое озеро».
Советское государство боролось за повышение культурного уровня своих правоохранителей: им запрещали ругаться нехорошими словами и всем училищем водили в театр, но тогда Половинкина, можно сказать, не тошнило.
Он вспомнил, что так ни разу и не успел выстрелить, и прислушался к окрестностям, удивляясь, что немцы шли за ними такой плотной группой. Но всё было тихо, только сзади слышался хруст шагов догонявшей их недисциплинированной Эклипс, и он дрожащей рукой убрал «ТТ» в кобуру. Возбуждение угасало.
Коля выбрался из-за дерева и пошёл к товарищу Старкиллеру. Тот убрал свою непонятную саблю и стоял теперь с упрямо опущенной головой, прямо среди убитых им фашистов. Обожжённые руки уродством теперь не казались. «Честный рабочий инструмент», — подумал Коля.
Он запнулся о какой-то небольшой твёрдый предмет и, присмотревшись, узнал знакомую говорящую коробочку. Половинкин с досадой ощупал корявое пулевое отверстие, оставленное, очевидно, единственным выстрелом. Коробочка была безнадёжно мертва, и Коле стало очень жаль её. Стоит кому-то захотеть нормальной, простой человеческой жизни — работать, дружить, кататься на маленьких колёсиках по космическому самолёту, — как обязательно подлые капиталистские фашисты припрутся к тебе домой, чтоб нагадить погаже.
Половинкин пожалел, что не успел застрелить хотя бы одного. Коробочку, наверное, надо было похоронить, но тут он поймал взгляд подошедшей лётчицы. Коля непонятно чего застыдился и небрежно отбросил мёртвую коробочку в сторону, в кусты. Он тут же пожалел об этом дурацком жесте, но было уже поздно, да и задерживаться не месте боя не следовало.
Он прокашлялся и хотел сказать, что им пора уходить, как неожиданно Старкиллер поднял голову и, указывая дальше в лес, произнёс:
— Там ещё двое. И кто-то еще.
Коля подумал, что двое — это гораздо меньше, чем четверо, и только кивнул. Старкиллер знакомым движением склонил голову и целеустремлённо зашагал вперёд. Половинкин подхватил с земли немецкий карабин, проверил затвор и двинулся следом — обыскать гитлеровцев тщательнее можно будет и потом, сейчас требовалось устранить новую угрозу. Его немного расстраивало, что маленькую группу вёл Старкиллер. Коля считал себя ответственным за гостей, ему было неудобно отдавать боевое первенство инопланетянину. Лейтенант Юно осторожно шла за ними. Оружия у неё не было, да и девушка всё-таки, хоть и лётчик.
Коля думал, что неплохо бы угостить девушку земляникой, которую можно набрать по пути, но не успел даже толком вообразить покрытые соком губы Юно — путешествие оказалось совсем коротким. Просветы между деревьями понемногу становились всё более широкими, лесок редел, и стало понятно, что уже совсем скоро они выйдут на серую грунтовую дорогу, пыльно изгибавшуюся в нескольких десятках шагов перед ними.
Старкиллер, неожиданно крутанувшись на месте, плавно прыгнул вперёд. Коля, поудобнее перехватывая карабин, пригнулся тоже, услыхал запоздалый звук винтовочного выстрела, потом всхлип у себя за спиной. Он резко обернулся, машинально уходя с линии возможной атаки, но атаковать было некому — лейтенант Юно Эклипс смотрела на него с гримасой боли на удивлённом красивом лице, а меж прижатых к груди пальцев медленно пробивался — нет, не сок земляники — алый ручеёк крови.

ГЛАВА 11
Карусели над городом

— Мой фюрер, я убеждён в необходимости немедленной эвакуации. Сомнений в искусственной природе объекта нет, и мы не имеем технической возможности парировать возможные агрессивные действия.
Гитлер раздражённо пригладил волосы ладонями.
— Что говорят ракетчики?
— Мы привлекли к анализу Оберта, вот его выводы, — Каммхубер выложил на стол тонкую папку, — но сейчас он сам в тему не входит, из соображений секретности, слишком известен. У Дорнбергера есть талантливая молодёжь, мы собираем рабочую группу, но пока…
— К чёрту молодёжь, — пробурчал Гитлер, небрежно перелистывая страницы, — мне необходимо точно знать, что за дрянь вывесили над Берлином англичане.
— Мой фюрер, у нас нет уверенности в том, что аппарат имеет островное происхождение.
Фюрер отшвырнул бумаги и остро посмотрел в глаза Каммхуберу.
— А в чём у вас вообще есть уверенность?
— Осмелюсь доложить, операцию завоевания превосходства в воздухе над Британией люфтваффе начало в июле прошлого года. Будь у англичан или американцев соответствующая технология — они применили бы её уже давно.
— Возможно, это всего лишь ответная любезность с их стороны. В конце концов, мы же дали им спокойно эвакуировать войска из Дюнкерка.
Фон Белов помнил знаменитый «стоп-приказ» Гитлера, который остановил танки фон Клейста в десятке километров от последнего пригодного для эвакуации порта. Тогда немцы действительно позволили англичанам вывезти с континента около четырёхсот тысяч человек — огромную армию. Но стычка с англичанами — дело полюбовное, почти семейное, белые люди между собой всегда поладят. Это против азиатских жидобольшевиков Европе вечно приходится выступать единым фронтом.
Но… не могли же дикари запустить в безвоздушное пространство над Германией гигантский бомбардировщик?
— Мой фюрер, появление аппарата зафиксировано всего через несколько дней после начала нашего похода на восток, — словно откликнулся на его мысли Каммхубер. Генерал перевёл дыхание и продолжил чуть извиняющимся тоном: — У меня нет доступа к ресурсам ведомства адмирала Канариса, но через наших астрономов удалось выяснить, что буквально за несколько часов до операции обсерватории СССР наблюдали аналогичное явление над их столицей. Конечно, с началом войны научные контакты оказались прерваны, но можно предположить, что это тот же аппарат. Вероятно, нам не следует увязывать появление аппарата с происками именно большевиков.
Гитлер вскочил из-за стола, покачался на пятках. Фон Белов почувствовал себя в кабинете лишним.
— Та-ак, — с расстановкой произнёс фюрер, — однако ваш профессор Оберт утверждает, что на Земле нет технологии для вывода в космос объекта таких размеров.
— Так точно, мой фюрер. Оберт также указывает, что в 1929 году консультировал Фрица Ланга, режиссёра фильма «Женщина на Луне».
— Помню, разумеется, помню. Это кино про женщину на Луне.
Гитлер гордился своей памятью.
— Именно так, мой фюрер, — с уважительным поклоном продолжал Каммхубер. — Если земной человек мог отправиться на другую планету в рукотворном летательном аппарате…
— Да, — неожиданно задумчиво произнёс Гитлер, опираясь на стол. — Я чувствовал, я всегда чувствовал. Этот день не мог не настать.
Присутствующие почтительно внимали.
— Кто вообще сказал, будто аппарат представляет для нас угрозу? Почему вы решили, что он вообще является бомбардировщиком? — ничего подобного Каммхубер вовсе не утверждал, но явно понимал, что ответ фюреру, в общем-то, не требуется, и благоразумно не мешал тому визионерствовать. — Что вы там пишете, сколько он уже висит над Рейхом? Рукотворный аппарат, и сперва он появился в России, сперва в России… Если на Земле его создать не могли, остаётся одно: это чудо инопланетной техники. Но не враждебной, не враждебной нам техники! Очевидно же, что создать такой межпланетный аппарат могли только межпланетные арии… инопланетные арии, белые люди с иной планеты, с Луны или даже Марса, как там…
Фон Белову почудилось, будто в рассуждениях фюрера прослеживается некоторая непоследовательность, но он тут же отбросил эту нелепую мыслишку: фюрер ошибаться не может.
— Война на востоке развивается для нас чрезвычайно успешно, — продолжал Гитлер, потрясая кистями рук, — в ближайшее время большевики будут растоптаны… они уже растоптаны, они бегут. Очевидно, межпланетные арии прибыли посмотреть на Землю, зависли сперва, по ошибке, у большевиков — и с омерзением, с омерзением отвернулись от них, да. И прилетели к нам! — Он взмахнул рукой особенно живописно и убедительно. — К нам! Куда ещё могли они прилететь, а? Ясно же, что для них именно германский народ — совершенно естественный союзник.
Он резко сел в кресло, обвёл взглядом присутствующих. Присутствующие почтительно внимали.
— Вот что, генерал, — сказал Гитлер, — я назначаю вас руководителем особой группы, новой группы. Я называю эту группу — «Слейпнир».
Каммхубер вытянулся во фрунт, щёлкнул каблуками.
— Благодарю вас, мой фюрер! Я…
— Сядьте, генерал, — успокаиваясь, приказал Гитлер. Некоторые люди могут чувствовать себя спокойно лишь тогда, когда в состоянии чем-то управлять. — У вас там радийные локаторы, вышки, что ещё. Подберите специалистов… список представите послезавтра. Нам надо немедленно, любой ценой установить связь. Грядёт великая битва, Рагнарёк, как там.
«Фюрер доволен», — подумал фон Белов.
— И вот ещё что. Вы будете собирать и классифицировать сведения обо всех необычных событиях, могущих быть связанными со «Слейпниром». Обо всех, слышите, Каммхубер? Я решу с Канарисом… что? Идите, Каммхубер, Рейх ждёт.
— Задержись, — одними губами шепнул фон Белов старому приятелю. Кажется, тому шла неплохая карта — а Рейх никуда не денется. Рейх вечен, от него не убудет, если адъютант Фюрера отщипнёт себе небольшой кусочек вечности.
— Белов! — встряхнул его голос фюрера. — Немедленно вызовите ко мне Зиверса.
— Яволь, мой Фюрер! — молодцевато гаркнул в ответ фон Белов, мысленно поморщившись.
Он терпеть не мог «Аненербе»: здравомыслящие люди вообще не слишком любят всю эту мистику.

— Нет тут никакой мистики, — легко засмеялся Колмогоров, — чистая математика. Да и математика совсем простая.
«Да, — подумал Берия, — тебе-то все просто».
Впрочем, в этой мысли не было и тени раздражения: нарком вообще любил учёных, а уж этого математика не любить было просто невозможно.
Уже в девятнадцать лет Андрей Николаевич Колмогоров построил какой-то особенно хитрый ряд Фурье — и стал всемирно знаменит. В тридцать пять был избран действительным членом Академии наук СССР, выдавал результаты в совершенно, казалось бы, разнородных областях математического знания — и каждый из этих результатов неизменно оказывался фундаментального свойства, качественно меняющим представления научного сообщества о задаче.
Кто другой сказал бы «повезло»; но Берия-то был Берией, он прекрасно знал, каким немыслимым трудом достигается такое «везение». Конечно, уникальный природный интеллект сбрасывать со счетов нельзя, но, чтобы достичь статуса лучшего математика XX века, Колмогоров пахал, как редкий трактор пашет. И растил людей — настойчиво заставлял окружающих тоже тянуться вверх.
Как-то легко, будто сами собой формировались вокруг молодого академика разнородные группы таких же увлечённых — пусть иногда и не столь же одарённых — коллег, соратников, учеников. Группы эти пересекались, взаимодействовали, спорили, дружили, воевали — короче говоря, жили и творили чудеса, какие и могут только творить настоящие молодые учёные. Андрей Николаевич был центром и побудителем этого радостного движения, но не единственным центром и не единственным побудителем. Так воин, преодолевший трусливые человеческие инстинкты, подхватывает залитое кровью полковое знамя и увлекает за собою товарищей, но каждый из последователей бежит за ним уже сам, и все вместе они грозной силой врываются во вражеские позиции.
Важно ли, кто окажется первым?
Вообще-то, важно.
Андрей Николаевич мечтал о новом устройстве общества, в котором богатство духовной жизни победит инстинкты. Эти идеи могли бы показаться странными, даже наивными. Но Колмогорову повезло и в этом: он родился в стране, на таких же идеях основанной.
Быть нужным своей Родине — великое счастье. Особенно в дни, когда — снова против всего мира — Родина отстаивает само своё право на жизнь.
23 июня 1941 года на расширенном заседании Президиума Академии наук СССР было принято решение подчинить деятельность всех научных учреждений военной тематике. Всем было ясно, что эта война не может быть выиграна одной лишь солдатской доблестью — сражались учёные и техники, противоборствовали инженеры и учителя. Главное артиллерийское управление затребовало от советских математиков рад сложных решений в области баллистики и механики. Колмогоров — неоспоримо первая величина в теории вероятностей — приступил было к определению наивыгоднейшего рассеивания снарядов при стрельбе — но очень быстро был затребован ведомством Лаврентия Палыча.
— Вы это сможете записать в простой форме, в виде таблиц или графиков? — спросил Берия. — Нам необходимо, чтобы с картами могли работать простые шифровальщики штаба, например.
— Конечно, — улыбнулся Андрей Николаевич, — вот смотрите… совмещаем листы — очень тонкая, кстати, работа, — да, вот эти точки. Условимся называть их реперами. Теперь строим отрезок прямой, соединяющий координаты центра вот этой условной области здесь и… ах ты, грифель… да, вот здесь.
Берия присмотрелся.
— А если следующий лист?
— Совершенно верно! — обрадовался математик, словно Лаврентий Палыч был его студентом. — Смотрите: сюда чертим следующий отрезок… Видите? Давайте проверим.
Нарком приложил ещё одну карту, присмотрелся.
— Это что же, товарищ Колмогоров, выходит, мы теперь не только в состоянии отличать наши войска от гитлеровских, но и можем предсказывать любые перемещения частей?
Математик покрутил в пальцах источенный карандаш, чуть пожевал губами, кивнул, словно мысленно соглашаясь с самим собой.
— И достаточно уверенно, вероятность я вам с ходу не назову, но достаточно уверенно. Надо будет ещё рельеф местности учесть, дороги, снабжение там и прочие сопутствующие факторы. Но в целом, полагаю, задача решению вполне подлежит.
Берия испытал ни с чем не сравнимое, почти физическое ощущение непосредственного соприкосновения с гением. Это было то самое высокое интеллектуальное наслаждение, с которым не сравнятся никакие примитивные животные удовольствия.
«Я люблю свою работу», — подумал Лаврентий Палыч.
Он мысленно, усмехаясь собственному хулиганству, примерил Колмогорову на высокий взморщенный лоб табличку «Осторожно: работает гений!».
По такой табличке можно проверять себя, как по святым мощам: бесов коробит, ангелы ликуют. Берия прислушался к ощущениям и решил, что сам-то он пусть и не ангел, но человек, несомненно, замечательный. Хотя и слишком за последнее время уставший.
Ну да такую задачу сломать — дорогого стоит. Осталось довести до практики: не будешь же на картах целого академика держать.
— Товарищ Колмогоров, — сказал Берия, — нам нужен чёткий свод правил по работе с этими вашими реперами, и срочно. Пригодный для использования военными.
— Формализованная методика анализа и прогнозирования, я понял, — уверенно кивнул Андрей Николаевич, — к вечеру будет черновик.
— Из помещения не выходить, с вопросами обращаться к товарищу Белобородову… нет, он сейчас подойдёт. Еду вам принесут, я распоряжусь. И чай, само собой, спокойно работайте. Вопросы?
— Есть, товарищ Берия, — сказал Колмогоров, пристально разглядывая листы бумаги, — а что это за технология такая своеобычная? Я вполне знаком с артиллерийскими картами, но тут рисунки…
— Аэростатная служба, — не моргнув глазом соврал Берия. Он любил учёных — но он знал учёных.
— Аэростатная? — с большим сомнением протянул Колмогоров. — Если принять во внимание радиус кривизны земной поверхности…
Придётся вводить в тему, подумал Берия, впрочем, оно и к лучшему.
— А вот что, Андрей Николаевич, — сказал нарком, подаваясь вперёд и дружелюбно поправляя пенсне, — хватит вам заниматься вашими снарядами да пулями. Есть задача поглубже.

— Пуля там. Глубоко.
— Достань, — онемевшими губами произнёс Коля.
— Не могу достать, — сказал фельдшер, отводя глаза. — Кровь я остановил… пока. А достать — инструменты нужны, лекарства. И хирург хороший.
Хирурга не было ни хорошего, ни плохого. Ничего не было. Молодой белобрысый парень, только по весне выпустившийся из фельдшерского училища, как мог закрыл рану, но все понимали, что этого недостаточно.
Маленький отряд забился в лес, в стороне от дороги. Огня не разводили, молчали и приходили в себя.
Старкиллер сидел на коленях наособицу, кажется, в глубокой задумчивости. Он первым попытался лечить Эклипс, но отступился почти сразу, что-то пробормотав, мол, не владеет он нужными техниками.
Бойцы с интересом прислушивались к незнакомой речи, но явной агрессии не проявляли. Да и то сказать — после устроенного на дороге представления сложно было бы не опасаться.
Бдительного стрелка инопланетянин зарубил в настолько тщательной манере, что остолбенели и пленные красноармейцы, и последний оставшийся в живых конвоир. Наши опомнились первыми: пожилой одышливый майор с размаху заехал своей палкой немцу по затылку, над сбитым с ног фашистом сомкнулись сосредоточенно работающие локтями и пятками люди — и через пару секунд всё было кончено.
«Досталось мужикам», — безо всякого осуждения подумал Коля, когда грязные, хмурые бывшие пленные наскоро засыпали пылью следы крови, оттаскивали в лес тела немцев и помогали ему отнести Юно подальше от дороги.
Лётчица была без сознания. Сразу после ранения, когда Половинкин подхватил её обмякающее тело, девушка только раз назвала его по имени, после чего закрыла глаза и с тех пор в себя не приходила. Крови на губах не было, и фельдшер считал это хорошим знаком.
Паренёк вообще как-то сразу принял их за своих. Трое из леса: чумазый всклокоченный энкавэдэшник, маньяк-акробат с горящей шашкой, раненая девица в тёмно-синей униформе с неизвестными опознавательными знаками — сразу видно: свои, славные ребята. Менее простодушному майору Коля сунул свои документы. Простые документы. Нежную шёлковую тряпицу с текстом и печатями — документ куда более непростой — он выпарывать не стал.
Пожилой мужчина опёрся на свой самодельный костыль, вскрыл плотный коричневый конверт, изучил содержимое, хмыкнул. Кивнул бойцам, успевшим разойтись настороженным полукругом. Хромая, подошёл к отвлёкшемуся Половинкину, козырнул:
— Майор Куравлёв. Команда сборная, из трёх дивизий бойцы. Выходили из окружения, попали в плен возле…
— Доктор, есть у вас доктор? — не слушая, спросил Коля, на мгновение отрывая глаза от бледного лица Юно.
— Доктора нет, только фельдшер. Макаров! Но он с гражданки, на следующий день мобилизован.
Старкиллер уже оставил свои попытки помочь раненой, и к ней торопился фельдшер. Остальные бойцы деловито обирали убитых конвоиров. Медикаментов у немцев не было, нашлось немного бинта. У Половинкина оставался ещё индпакет.
Больше помочь Юно они ничем сейчас не могли.
Коле было скверно. Он сидел на траве, держал на коленях голову лётчицы и чувствовал ненавидящий взгляд Старкиллера. Диверсант молчал, серёжка-толмач, которую Половинкин почти сразу перевесил с правого уха на левое, оставалась без работы.
— Лейтенант, а что за товарищи с вами? — осторожно спросил майор, продолжая массировать вывихнутую лодыжку. Полномочия у Половинкина были прописаны немаленькие, но, кажется, этот грузный немолодой мужчина и в иных обстоятельствах предпочёл бы вести разговор интеллигентно.
— Иностранные специалисты, товарищ майор, — безразлично ответил Коля, — с миссией военно-технической помощи.
— Союзники? — с блеском в глазах спросил Куравлёв. — Уже? А как же на европейском театре? Или это из САСШ товарищи?
— Не американцы, товарищ майор. И не англичане, — сказал Коля, прерывая дальнейшие расспросы, — не спрашивайте, не имею права.
Он поправил Юно светлые волосы, осторожно подложил ей под голову свёрнутый китель и поднялся. Черты лица его заострились, словно лейтенант вдруг стал взрослее.
— Сидеть нечего. Мы сделаем носилки и пойдём на восток. Надо найти врачебную помощь и выйти к своим, — произнёс Половинкин, разминая затекшие ноги. — Там в лесу ещё четверо немцев, пошлите бойцов забрать оружие и сапоги.
Неожиданно для себя самого пожилой майор почувствовал облегчение. Этот лейтенант ещё просто не знает, что такое разгром, что такое — побывать в плену… будет хорошо, если он негласно возьмёт на себя командование. Хорошо для всех.
— Нельзя уходить от «Тени», — хмуро произнёс Старкиллер. Майор с недовольным интересом покосился на него, но смысла слов не понял и промолчал, — нас ищут.
— Откуда знаешь? — спросил Коля, поворачиваясь к нему всем корпусом.
Вместо ответа диверсант развернул свой инструментальный пояс. На изнанке Коля увидел тёмно-серую прямоугольную полосу со скруглёнными краями, ровно помигивавшую неяркими — не присмотришься, не заметишь — голубоватыми вспышками.
— В «Тени» аварийный маячок, — пояснил инопланетянин. Подумал и добавил: — Радио.
— Кто ищет?
— Поисковая группа, десант. Там обязательно есть врач и бакта.
Последнего слова Коля не понял, зато понял всё остальное.
— Обязательно возле «Тени»? Там же немцы, истребители. Как твой десант сядет?
— Немцы не проблема, — пообещал Старкиллер.
— Что за десант, лейтенант? — вмешался майор резче, чем намеревался. Бойцы на поляне прислушивались с настороженной надеждой.
— Союзники. Нас должна забрать поисковая группа.
И прежде чем Куравлёв успел что-то ответить, Половинкин настойчиво повторил:
— Носилки.
— Бибиков, Федотов, быстро рубите жерди… штыками, в душу, не спать! — закричал майор, взмахивая костылём. — Документы у немцев забрали? Не спать, говорю! Лейтенант, где будет выброшена группа?
Коля прикинул направление.
— Туда. Километра три, четыре, — сказал он, указывая направление.
Ему показалось, будто выставленный палец пробил в пространстве дыру. В темнеющем вечернем небе полыхнуло так, что в глазах заплясали белые пятна, а красноармеец Федотов выронил занесённый немецкий штык. Пригнутая почти к самой земле орешина распрямилась и хлобыстнула по лицу красноармейца Бибикова.
Через несколько мгновений дошёл звук удара.
— Дес-сан, — с нехорошей улыбкой сказал Старкиллер по-русски.

ГЛАВА 12
Самая обаятельная и привлекательная

«Красотка, — подумал Двуул, все они…»
В обычных условиях внимание такой самки маленькому родианцу, в общем-то, не светило. Твилекки по всей галактике считались воплощением чувственности. Даже не за красоту: что такое красота — это каждый понимал по-своему. Нет, дело было в такой приятной, порочной такой притягательности. Тренированная твилекка, сделавшая чувственность своей профессией — актриса, танцовщица, условная супруга, — умела быть притягательной неотразимо.
Другие самки не то: всегда им чего-то надо, вечно что-нибудь не так. Непременно будешь чувствовать, будто нужен не ты сам, а то, что можешь им дать. Конечно, требовательная самка побуждает к чему-то стремиться, достигать — но и расслабиться с такой, в общем-то, не расслабишься…
Не так с твилекками. Уж если одна из них смотрит тебе в глаза — кажется, будто жизнь — жизнь скромного механика, волей случая вознесённого в важный ранг на корабле, — по-настоящему удалась. Даже самая обыкновенная твилекка — вроде вот этой красноносенькой медички, вгоняющей в его плечо очередную порцию лекарств, — умела улыбнуться как-то так, что ты — пусть и ненадолго — вдруг начинал чувствовать себя самцом успешным, неотразимым и необычайным.
Двуул чувствовал. Несмотря на обожжённый бок и кучу мелких осколочных ранений, полученных при взрыве одной из турелей нижней полусферы.
И ведь лично с капитаном обошёл все установки, проверил силовую электронику, криоконтуры… вычислители, само собой, не проверял — в этих вещах Двуул не разбирался. Хорошо, что не ему отвечать перед Лордом Вейдером. Зачем простому механику такие неприятности?..
О, Кавила!.. какая гнусная боль от этой мази… а медичка-то улыбается, улыбается… говорит что-то.
Маленький родианец пошире раскрыл затуманенные лекарствами глаза.
«Старший медтехник Ваая Гесура», — прочитал он на плавающей перед самой его дыхательной трубой нагрудной табличке.
Как плавно движется… вверх-вниз… что она там сказала?
— Береги руку, Двуул, — сказала старший медтехник, — а бок ерунда, пройдёт.
— Хорошо-хорошо, — глуповато улыбаясь в ответ, выдавил родианец, — я, в общем-то, хоть сейчас…
— Сейчас нельзя, — строго сказала Гесура, подёргивая лекками, — сейчас нам надо вот этот пластырь… а ты не шали, не шали, бакту экономить приходится, новую-то здесь достать негде… а ранки-то пустяковые… видишь, я сама с тобой занимаюсь, дроидов отключила… ну-у? Как мы себя чувствуем?
— Хорошо-хорошо, доктор, — сказал почти счастливый Двуул. Точно, эта самка на него запала!
— Медтехник, — поправила Гесура, но совсем не строгим голосом, — пару стандартных часов ещё придётся полежать.
Она устало выгнулась всем телом, взяла с соседнего столика неприятно-голубоватый пневмошприц.
— Теперь вот что, дружочек… не шали, говорю… вот и всё.
— А это ещё что, доктор? — спросил Двуул, представляя, как зайдёт в бар «У Дарта» под руку с такой шикарной — и чистой! — сиреневокожей самкой.
— Общеукрепляющее, — ответила твилекка, пряча пневмошприц в поясную сумку, — сейчас немного поспишь и будешь совсем здоровенький.
— Хорошо, — рассеянно произнёс уплывающий в разноцветное блаженное беспамятство родианец. Действительно — хорошо. Хорошо-хорошо. Хорошо-хорошо-хорош-шо…
Добрая сиреневая Гесура торопилась, но её прощальная улыбка показалась Двуулу неприлично многообещающей.

— Обещают-то они много, товарищ Сталин, — виновато улыбнулся Меркулов, — да выполнять пока что-то не торопятся. Бомбового удара не нанесли до сих пор.
— Как Империя России подарила звездолёт… — задумчиво проговорил Иосиф Виссарионович. Несмотря на многочисленные неудачи последнего времени, настроение у него было хорошее: в неудачах ковался успех. Иного пути история не знает.
Сейчас следовало добиться лишь, чтобы неудачи не обошлись стране слишком дорого.
— Не вполне так, товарищ Меркулов, — сказал Сталин, — их карты — это серьёзное подспорье для нас. Кстати, товарищ Берия, — повернулся он к наркому, — есть мнение, что академика Колмогорова следует поощрить. Товарищи из Генерального штаба высоко оценили.
— Шапошников исключительно доволен, товарищ Сталин, но связь-то отстаёт, — заметил Тимошенко, — с нашими полевыми линиями особо не разбежишься, оперативные указания запаздывают. Вот и товарищи отмечают, что без средств радиофикации эффективность управления войсками повысить не получится.
— Надо было вовремя закупать в САСШ, — Лаврентий Палыч закончил черкать в блокноте и не упустил возможности вставить шпильку, — как мы предлагали.
— А то мы не пытались, так они нам их и продали! — в запальчивости начал было Тимошенко, но Иосиф Виссарионович прервал привычную пикировку взмахом руки. Народные комиссары притихли.
— Эти пересуды нам ни к чему, — сказал Сталин, мерно расхаживая по кабинету, — мы уже успели убедиться в точности, достоверности и своевременности предоставляемых союзниками сведений. Отпала необходимость угадывать направления ударов немецких войск и характер этих ударов. С такими сведениями наша разведка приобретает фундаментально новое свойство, новое качество. А на новое качество противнику ответить нечем. По крайней мере, пока нечем.
Он помолчал, обдумывая собственные слова. Да, принципиальных ошибок в таком суждении нет.
— Поэтому будем командовать, как можем. А товарищ Молотов ускорит решение вопроса по закупкам у стран Запада. Но приоритетным для нас остаётся сотрудничество с нынешними союзниками.
Это-то как раз было ясно для всех присутствующих. Оставалось определить границы такого сотрудничества.
— Товарищ Сталин, что всё-таки делать с нашими наблюдателями? — спросил Меркулов, — заявленная группа ожидает, через пару недель подготовим ещё двенадцать… специалистов. Углублённого профиля.
Сталин видел, что крохотная пауза не ускользнула от внимания Берии. Лаврентий был противником идеи силового захвата инопланетного корабля. Сам Иосиф Виссарионович тоже: даже если предположить, что такая операция окажется удачной — что ты будешь делать с «Палачом» дальше? Как разбираться с чужой техникой, основанной на неизвестных на Земле принципах? Как вести тяжелейшую войну с гитлеровским блоком, утратив единственного — не считать же Танну-Туву и Монголию — союзника; и как рисковать войной со всё ещё неведомой Галактической Империей, продолжая борьбу с объединённой Европой?
Нет. Даже не исключая возможности перехода Лорда Вейдера на сторону врага — силовой вариант приходится рассматривать в качестве исключительного. Разумеется, именно из этих соображений требуется направить на «Палач» побольше крепких, грамотных… специалистов, военных наблюдателей. Добровольцев — потому что билет на орбиту может оказаться в один конец.
«А ведь они действительно готовы, — подумал Сталин, усаживаясь в кресло, чтобы заново набить трубку. — У нас полно людей, которым скажи: вот ракета, в той стороне Марс, но вернуться ты уже не сможешь — и эти люди с радостью схватятся за высотные шлемы. Зная, что жизнь закончится через минуту после того, как ступят на красноватый песок чужой планеты. Им не страшно будет отдать жизнь, потому что жизнь имела смысл — протоптать тропинку в будущее».
Впервые за невыносимо долгие тысячелетия слепой пустоты человечество увидело, что в жизни есть смысл — и смысл этот неизмеримо более высок, чем просто жрать, размножаться, испражняться, бояться властей, соседей, невежественных богов… Да, всегда, во все века находились люди, способные поднять глаза и увидеть звёзды над головой — но никогда, ни в одной стране мира не бывало ещё так, чтобы весь народ понимал, насколько светло и прекрасно будущее, чтобы весь народ стремился к этому будущему, работал для него, приближал его, переносил из него в настоящее всё, что только можно перенести.
Сегодня они идут врукопашную и кидаются под танки с его именем на устах. Он чувствовал боль, словно само пространство содрогалось от каждой из этих смертей. Он понимал, что является для людей символом того самого будущего, за которое не жалко отдать жизнь.
Невысокий, немолодой, очень спокойный желтоглазый человек с сухой рукой и больными ногами сам был готов броситься под танк — если это поможет приблизить будущее. Тем более — был готов сотрудничать с любыми инопланетными гостями.
Он усмехнулся в усы.
Будущее.
Какое-то сомнительное у этих гостей «будущее», коли до сих пор живут в империи. Монархия, колониализм, наследственная аристократия… Впрочем, это всё слова. Инопланетяне вовсе не обязательно вкладывают в них тот же смысл, что и мы. Нет, советский человек не станет пугаться ни странного поведения Лорда Вейдера, ни слова «империя» — ни вообще каких бы то ни было слов.
Иосиф Виссарионович с удовольствием вспомнил, как переживал генерал Яковлев, начальник Главного артиллерийского управления, когда выяснилось, что на выданных кавалеристам саблях стоит надпись «За бога, царя и отечество». Сабли были хороши, и Сталин только заметил:
— Если надпись не мешает рубить врага, то пусть кавалеристы и продолжают делать это.
Иосиф Виссарионович любил и понимал кавалерию.
Он задумчиво пробарабанил пальцами по столу несколько тактов из какого-то незатейливого марша.
Теперь у нас есть особенная лошадка.
— Спасибо, товарищ Тимошенко, — сказал Сталин, поднимая глаза, — можете идти.
Он дождался, пока закроется дверь, и продолжил:
— Товарищ Берия, временный космодром «Динамо» нашим требованиям не удовлетворяет. Рассмотрите возможность организации совершенно секретного космодрома, пригодного для регулярного скрытного сообщения с гостями. Следует предусмотреть возможность приёма тяжёлых аппаратов. Место выберите под Москвой, и обязательно с хорошей дорогой.
— Балашиха, — немедленно отозвался Лаврентий Палыч с широкой улыбкой поистине интеллигентного человека, — работы уже ведутся.
«ცბიერი ეშძაკი», — подумал Иосиф Виссарионович, откидываясь в кресле и довольно оглаживая усы.
Тихо затренькал телефон.
— Товарищ Сталин, снова вызов от союзников, — произнёс в трубке голос Поскрёбышева.

Старкиллер поудобнее перехватил свою трубу, произнёс что-то ещё — голос приходилось сдерживать, Половинкин не разобрал — и растворился среди деревьев.
«Хорошо ходит, в лесу не чужой, что ли», — мимолётно подумал Коля, но отвлекаться было некогда — фашисты как осатанели. Внизу хлопали выстрелы, слышалась немецкая речь, какой-то гитлеровец визгливо раздавал указания.
Справа болото, слева контролируемый противником просёлок. Носилки с Юно, уберегая лётчицу от ещё одной шальной пули, оставили далеко позади. Девушка в сознание не приходила, за ней приглядывали двое красноармейцев. Фельдшер Макаров отводил честные глаза, и было ясно, что помощь нужна срочно.
По крайней мере, они нашли эту самую группу осназа, присланную Лордом Вейдером, подумал Коля. Осталось до неё добраться.
Добраться было… непонятно, как было добраться: справа болото, слева просёлок с немцами. Спереди тоже немцы, вон они: садят пулю за пулей в опушку напротив, но вперёд не лезут — уже отхватили.
Коля видел, как гитлеровцы оттаскивали раненых после короткой перестрелки, когда за несколько секунд был буквально выкошен десяток солдат, увлечённо пробиравшихся по мелкой топи к наполовину затонувшему корпусу сбитой «Тени». Шедший первым немец, лысый здоровяк, уже убедился, что топь совсем не глубока, отбросил слегу и жадно вцепился рукой в задранный почти вертикально край трапа. Другие с противным гоготом потянулись за ним. С берега что-то кричали оставленные в дозоре, наверное, завидовали, что не они первыми дотронутся до такого необычного трофея.
Половинкин изучал язык вероятного противника, но особых успехов, прямо скажем, не достиг. Сейчас некоторые слова поганой фашистской речи казались знакомыми, и он против воли начал было прислушиваться, пытаясь понять их смысл, как вдруг на опушке тихо булькнуло — Коля с тоской вспомнил ситро, которое пил на Сельскохозяйственной выставке в Москве, — и через мгновение прямо среди бредущих по болоту гитлеровцев хлопнула граната.
Негромкий, но яркий разрыв посбивал солдат с ног — только брызги полетели. Сухопутные фашисты заметались в поисках укрытий. Не успел Коля поморщиться от нарастающего лая немецкой ругани, как из леса в мельтешащие фигурки полетели резкие цветные всполохи.
«Наконец-то — лучи смерти», — с восторгом подумал Половинкин. В вопросах межпланетных сношений он чувствовал себя уже тёртым калачом, поэтому никак не мог бы спутать луч смерти с трассирующей пулей или каким-нибудь глупым воздушным шариком. Тем более что такие необычные, совершенно безобидные с виду всполохи били не хуже пуль. Пока один невидимый за кустами стрелок короткими очередями прижимал к земле сухопутных фашистов, трое его товарищей с других точек прицельными одиночными выстрелами лупили по самому болоту. Почти каждый выстрел доставал кого-то из гитлеровцев, всё ещё барахтавшихся в зелёно-коричневой жиже.
Лучи смерти били бесшумно. На фоне неестественно беззвучного расстрела были отчётливо слышны крики боли, совершенно безнадёжные проклятия и смертный хрип. Быстрыми облачками пара вскипала грязь.
Лысый здоровяк подпрыгнул, отчаянно подтянулся на трапе, пытаясь укрыться за металлом корпуса. В глубине самолёта сверкнула неяркая вспышка, светло-красный луч ударил прямо в лицо. Наверное, волосы бы могли загореться, но волос у немца не было — вскипела лысина. Фашист молча упал в бурлящую грязь и больше не шевелился.
В болоте всё было закончено. Невидимые стрелки перенесли огонь дальше, на берег, но сухопутные фашисты, понукаемые своим визгливым командиром, уже заняли укрытия, изготовившись наконец к полноценному бою. Защёлкали винтовочные выстрелы, сперва редкие, потом более плотно. Застрекотал автомат. Поле боя сразу зазвучало как-то совсем по-земному, почти по-домашнему, хотя слышно было лишь немецкое оружие.
Немцы били не прицельно, ориентируясь по траекториям лучей. К сожалению, в наступающих сумерках оружие инопланетных десантников явно демаскировало их позиции. Хотя Коля и не считал себя знатоком, действия осназа показались ему довольно грамотными. Космические стрелки постоянно меняли свои позиции, больше двух-трёх выстрелов подряд с одной и той же точки он ни разу не заметил. Тихо тлела невысокая берёзка, неудачно попавшая под луч смерти. Несколько наглых немцев, рванувших было в обход по левому флангу, тут же наткнулись на беглый огонь и залегли.
И всё же в бою наступило шаткое, неуютное равновесие. Слишком малая сила противостояла немцам: эта сила могла удержать их от того, чтобы завладеть сбитым самолётом, но была не в состоянии уверенно отбросить от «Тени».
Со своего пригорочка Половинкин задумчиво рассматривал поле боя, и не мог придумать никакого выхода из позиционного тупика. Ну начнёшь ты лупить по немцам с тылу — так в пять стволов много не нащёлкаешь, тут же ответят, да и обойдут быстро.
Жаль, нет гранат, да кто ж с гранатами летает в космос. Убитые конвойные богатством вооружения не отличались, пленные красноармейцы… ну, понятно. Если только у тех немцев, кого товарищ Старкиллер порубал в лесу.
Коля чуть сполз с пригорка и вывернулся на животе.
— Макаров! Макаров, сюда давай! — зашипел он, осторожно махнув рукой.
Молодой фельдшер, старательно отталкиваясь от земли распластанными ступнями, ужом подполз к Половинкину:
— Да, товарищ лейтенант государственной безопасности!
— Как там товарищ лётчица?
Макаров замялся, но ответил честно:
— Не очень. Ей хирурга надо как можно скорее, я говорил. Пуля высоко застряла, если смотреть с правой стороны, то примерно вот…
— Не подымайся, — предупредил Коля, осматривая бойца. — Сапоги в лесу снял, с немцев убитых?
— Так точно, товарищ лейтенант.
— Гранат не было у них?
— Никак нет, — огорчённо ответил Макаров, — обыскали всех троих, тщательно, как вы приказали.
— Четверых, — машинально поправил Коля.
— Никак нет, товарищ лейтенант, троих. Трое там было, на поляне-то.
— Ладно, Макаров, неважно, — дёрнул щекой Половинкин, — нам теперь надо быстро лекарство забрать у десантников, понимаешь? Пока ещё больше немцев не прикатило.
— Не прикатят пока, товарищ лейтенант, — бодро заявил фельдшер, — здесь ведь не передовая, а у них автомашин тоже мало, в основном гужевой транспорт.
Он многозначительно поднял вверх палец, но спохватился и быстро убрал руку.
— Ты это откуда знаешь? — спросил Коля.
— Товарищ майор объяснял на политзанятиях, он немецкий знает.
— Вы что, и занятия проводили в окружении?
— А как же, товарищ лейтенант. Разве можно мыслительный процесс пускать на самотёк? Всё равно ж боец думать не перестанет, так надо, чтоб он в правильную сторону всё время думал, тогда от мыслей толк будет.
— Молодец у вас майор.
— Так точно, Борис Михалыч хороший. Как думаете, товарищ лейтенант, — неуверенно спросил вдруг Макаров, — нас не накажут, что в плен попали?
— Проверят, разберутся.
— А вдруг не так разберутся? Когда им там разбираться-то особо?
— Значит, не разберутся, — сказал Коля, осторожно высматривая незаметных в сумерках стрелков. Визгливый фашист продолжал надсаживаться, — ты раньше времени башку не забивай. Думай, как искупить. А то как в плен, так все, а как отвечать — так «разбирайтесь». Вам Родина зачем, чтоб зад в тепле, а как припрёт — так сдаться поскорее?
— Вы не думайте, товарищ лейтенант, — горячо зашептал Макаров, — мы не сдавались, мы шли, шли, в лесу прятались, я оружие не бросил! Потом на привал, а тут они… часовой два дня не ел, заснул… окружили, винтовки наставили — и всё. Что тут сделаешь?
Паренёк порывисто развёл руками. Половинкин ухватил его за плечо, дёрнул к земле.
— Да пригнись ты, вояка, не отсвечивай! Кто окружил, конвойные-то ваши?
— Они не настоящие конвоиры, товарищ лейтенант, — сказал Макаров, снова плюхаясь на пузо и вжимаясь в траву рядом с Колей, — так, обозники из «Рейха».
— Дивизия танковая?
— Мотопехота, — передёрнул плечами фельдшер, — вторым эшелоном идут, подчищают за линией фронта.
— Понятно, — сказал Половинкин, прикидывая, насколько быстро тут темнеет, — ну «Рейх», так «Рейх». Я вот у деда в Саратове свиней колол — примерно так же визжат.
Макаров даже присвистнул:
— Ну вы скажете, товарищ лейтенант! То свинья, а то — немец.
— Да? А какая разница? — спросил Коля, пряча штык в сапог и продвигая кобуру с пистолетом дальше по поясу. Идти с карабином толку не будет: демаскируешь себя первым же выстрелом — прижмут огнём к земле и прикончат. Штыком надёжней, да оно и тише. Ну и «ТТ» на всякий случай — попадать в плен Коля точно не собирался. А гранатами, может, удастся у десантников разжиться — наверняка у них ещё много всякого полезного.
Лётчице нужна эта их бакта. Иначе она умрёт, и поручение товарища Сталина останется невыполненным.
Подвести товарища Сталина было немыслимо.
Кроме того, девушка Половинкину нравилась.

ЧАСТЬ V
Полунощники

ГЛАВА 13
Как вернее бить врага

Две умные очкастые головы склонились над бумагами.
— Вот смотри, Пётр Сергеевич, — сказал Сифоров, — здесь у тебя, допустим, это что такое?
Жданов провёл тыльной стороной карандаша вверх по стрелке:
— Видишь, диаграмма токов «плывёт»?
— Допустим.
— Вот на этой разнице фаз мы его, в сущности, и ловим. Просадки-то — бог с ними, всё-таки война идёт, мало ли. А по сдвигу видно чётко. Не соответствует потребление заявленному никак.
Сифоров задумчиво отхлебнул чаю:
— Но он не греется, зараза.
— Не греется, — подтвердил Жданов, — и на механику, знаете ли, такое количество энергии уходить не может, соответствующей механики в схеме робота не выявляется.
— Ну да, характер-то у этой прорвы импульсный… может быть, Проша твой просто запасает энергию? Аккумуляторные батареи там, как говорится, особо ёмкие.
— Во-первых, как ты себе представляешь химический источник с нулевой инерционностью? — риторически вопросил энергетик. Сифоров неопределённо мотнул головой, мол, сам знаю, не дурак; но Пётр Сергеевич со свойственной ему дотошной методичностью несколькими короткими взмахами карандаша изобразил некий кривоватый график. — Вот тебе характеристический гистерезис. Не бывает таких аккумуляторов, знаете ли.
— Ну ладно, ладно, — отмахнулся Владимир Иванович, — во-вторых-то что?
— Во-вторых, ты знаешь, как организована звукоизоляция в переговорной.
Сифоров, конечно, знал и не удержался от плотоядной улыбки. Сказывалось полубеспризорное детство — любил он всякие хитрые ходы, ох любил. А тут ход был хитрый: ещё при установке объекта «Прокси» в переговорную залу товарищ Берия совершенно спокойно пояснил:
— Этот робот — фактически дипломат. Не бывает такого, чтобы дипломат не подрабатывал шпионом. А раз он всё равно будет шпионить — пусть делает это так, как надо нам.
Акустическая доступность переговорной была рассчитана таким образом, чтобы Прокси мог слышать разговоры в смежных помещениях дворца, но не далее. Не зная точно возможностей инопланетного робота, обычно всё же подстраховывались: в смежных комнатах устраивали ненавязчивый шум вроде примуса, особо серьёзные переговоры проводили в других зданиях. Однако в суровой военной суматохе безобидный Проша как-то очень быстро перестал восприниматься с опаской. В самом деле, там — чёрные танки, пушки, самолёты; а тут — забавный жестяной человечек, так мило хлопающий своими смешными фоторецепторами… Ну какой из него шпион?
Сифоров, собравший и настроивший аппаратуру радиоперехвата, убедительно показал, что Прокси вообще не ведёт никаких передач в доступном землянам диапазоне частот.
— Любопытно-любопытно, — сказал он тогда Жданову, озадаченно потирая кончик носа. — А с чего мы вообще взяли, будто природа передачи радийная?
Пётр Сергеевич уставился на коллегу. Будь он менее интеллигентным человеком — непременно хлопнул бы себя по лбу. Потребление электроэнергии возрастает во время сеансов связи с орбитой, следовательно, передача идёт. В радиодиапазоне излучение зафиксировать не удаётся, следовательно, передача не в радиодиапазоне. Но самое важное: потребление характерно возрастает и в те промежутки времени, когда сеансов связи не ведётся.
Выводы?
Да что там, как сказал коллега Сифоров, вполне очевидные выводы.
— Фундаментальных взаимодействий, на которых вообще вся материя держится, в физике, как говорится, всего четыре, так?
— Так, — подтвердил Жданов, — и радио — это электромагнитное.
— Не подходит, — загнул палец Сифоров. — А сильное?
— Сильное взаимодействие, знаете ли, только по названию сильное, — вежливо улыбнулся энергетик, — оно на уровне атомного ядра работает, нуклоны связывает. До космоса не достать.
— И слабое туда же, оно ещё «короче» — меньше ядра. Если верить итальянскому товарищу Ферми.
— Уже не итальянскому, — сказал Пётр Сергеевич, проверяя чайник тыльной стороной ладони, — он в тридцать девятом в САСШ переехал. Впрочем, это ещё не повод не верить товарищу.
— Не знаю, — рассеянно сказал Сифоров, — по-моему, американцам вообще ни в чём верить нельзя, жулики все до единого, а кто не жулик — вовсе бандит. Помяни моё слово, Америка эту кашу заварила, Америка на ней и разожрётся.
Интеллигентный Жданов поморщился.
— Ну вот опять ты, Владимир Иваныч, — мягко сказал он, — в сущности, везде есть хорошие люди, даже в странах капитала.
Такая мысль показалось слегка бредовой даже ему самому. Сифоров посмотрел на коллегу с интересом и сочувствием. Потом товарищи синхронно вспомнили Рот Фронт, Томмазо Кампанеллу и «Хижину дяди Тома». Учёные успокоенно кивнули друг другу и вернулись к более интересным вопросам.
— Так вот, как говорится, три взаимодействия вычёркиваем: электромагнитное, сильное и слабое. Остаётся какое? Верно — гравитационное.
— Гравитационное хорошее, только как ты его измерять собираешься? Не говорю уж — перехватывать.
— А давай думать, товарищ Жданов, — азартно закричал Сифоров, — давай думать! Тут тема любопытная, тут не только в физике связи переворот — а и вообще в физике. Это, допустим, Сталинская премия корячится!
— На Капицу замахнулся? — засмеялся Жданов. — Вот уж кому, как ты говоришь, «корячится».
— Что Капица, что Капица! Скажешь, нашему Патону-то не корячится?
— Патону корячится, — признал Пётр Сергеевич, — ещё как корячится. Но ему-то за дело.
— А нам что, не за дело? Надо думать, надо в задаче разобраться — вот и заслужим. Я, Пётр Сергеич, две вещи ненавижу: когда по заслугам не награждают — и когда награждают не по заслугам. Так что сейчас, допустим, пообедаем — и айда разбираться в этой космической технике.
Жданов бросил взгляд на часы.
— А что, Владимир Иванович, давай-ка в столовую сегодня не пойдём, ладушки? Я вот сейчас пиджак сниму, и картошечкой перекусим прямо здесь. А космической техники нам товарищ Половинкин привезёт образцы, мы его потом особенно попросим.
Сифоров принюхался к картошечке и, сглатывая слюну, невнятно посоветовал:
— Галстук тоже сымай, чтоб не как в прошлый раз… А кто такой Половинкин?

— Падаван Владыки Сталина, — безразлично сказал Старкиллер.
Капитан штурмовиков присвистнул.
— Самого Сталина?
Молодой ситх мысленно усмехнулся. Как это всегда так получается, что легионеры, туповатые с виду солдафоны, чуть ли не запертые в своих казармах, вечно в курсе любых новостей и сплетен? Интонация капитана лучше любых слов сказала Старкиллеру, что земной Владыка, ни разу не побывав даже на орбите, успел заслужить… определённую репутацию.
Он почувствовал что-то вроде ревности.
Этот Половинкин, кажется, вполне в своего Учителя. Такой же самоуверенный варвар.
И сейчас он там, с Юно.
Старкиллер отвлёкся от неприятных образов, возвращаясь к более важному вопросу. Сперва дело.
— Бакта, — напомнил он.
— Конечно, — ответил капитан, указывая за спину, в сторону временного лагеря, — всё, что угодно. Но без дроидов пулю не достать. У нас на челноке медотсека нет.
— В «Тени» есть, — сказал Старкиллер.
Легионер оглядел ситха, задержал взгляд на рукояти меча, висевшей на поясе.
— Сможешь поднять корабль из болота — мы запустим турбины. В крайнем случае вызовем «Гамму» и запитаем ваш челнок от её энергосистемы.
Щурясь в сумерках, Старкиллер посмотрел на «Тень». Он давно обжил этот небольшой корабль, приспособился к его выгнутым коридорам, тесной рубке, крохотной палате медитации. Наверное, даже привык считать его своим домом… когда настоящего дома у тебя нет, приходится любить ненастоящий.
Теперь сбитый кораблик лежал на краю болота. Жирная зелёно-коричневая грязь засосала его до половины корпуса.
Шестьдесят пять метров металла.
«Ты джедай, — подумал Старкиллер, — размер не имеет значения».
— Я подниму корабль, — кивнул он капитану штурмовиков.
Легионер кивнул в ответ. Тактический шлем он снял в самом начале разговора, когда ситх вышел на него прямо из темноты. Этими джедайскими штучками капитана 501-го Легиона было не пронять, и выражение его лица оставалось невозмутимым.
— Приказания?
Старкиллер помедлил.
— Почему вы до сих пор не обеспечили безопасность территории возле «Тени»? — спросил он.
— Зачем? — вместо ответа осведомился капитан. Почтительностью он не отличался, как и все настоящие вояки. — Нас тут всего две группы, удержать территорию в серьёзном столкновении невозможно. Задача — эвакуировать вас. И этого земного наблюдателя. Выжидали, пока местные…
— Немцы, — по-русски произнёс ситх.
— …Немцы, всё равно. Так вот, мы отслеживали твой маячок. Пока немцы не полезли в «Тень», не вмешивались.
— Там засада? — спросил Старкиллер, вспоминая сгоревшую голову лысого здоровяка.
— Нет, конечно, поставили автономную турель. Я своих ребят в мешок не погоню, — уверенно ответил легионер. Во время разговора штурмовик скинул с руки перчатку доспеха и сейчас безотчётно оглаживал земную траву.
«Клон, — подумал Старкиллер, — тоже скачет с планеты на планету. У меня хотя бы был дом… и родители, пусть я всего этого и не помню. У клонов нет ничего. Даже планеты, которую действительно можно было бы назвать родной».
— Восемь бойцов? — уточнил он.
— Да, вторая группа шла к вам вдоль дороги.
Ситх задумчиво кивнул. Скрытно высадиться, выявить ключевые точки местности, обеспечить локальное преимущество в требуемый момент времени, предусмотреть варианты отхода в случае непредвиденных сложностей. Примерно так излагалось в учебных голокронах. Всё грамотно, капитан знал своё дело. Трое штурмовиков, постоянно меняя позиции, беглым огнём удерживали пока ещё живых немцев от опрометчивых телодвижений.
— Сколько времени тебе нужно, чтобы зачистить местность?
— Половина стандартного часа, — уверенно ответил легионер, — и заблокировать дорогу на время эвакуации. У меня ведь не спецназ, обычные штурмовики.
Старкиллер чётко уловил невысказанную гордость капитана: обычный штурмовик 501-го Легиона мог дать изрядную фору бойцам специальных подразделений других частей. Лучшие кадры, лучшая подготовка, лучшее снаряжение.
Впрочем, в этот раз со снаряжением не задалось.
Стандартные доспехи с наспех нанесённым лесным камуфляжем, стандартные шлемы. Никаких генераторов невидимости, никаких щитов — значит, на «Палач» их так и не успели загрузить. Вооружение… так, ДК-15А у капитана, пара укороченных ДК-15С, несколько новеньких Е-11. Отличные винтовки, но для скрытного ночного боя пригодны с большой натяжкой. Тяжёлого вооружения не наблюдалось, всё-таки группы нацеливались на эвакуацию, а не на диверсионные действия. Штурмовики захватили с собой автономные турели, но это больше говорило о предусмотрительности и опыте их капитана, чем о богатстве интендантской службы корабля.
— Хорошо, — наконец сказал Старкиллер, — приступаем. Отсекаешь дорогу, потом зачищай оставшихся. Со стороны болота поставь бойца, чтоб никто не мог уйти по трясине.
— Там тоже турель, — улыбнулся клон, натягивая перчатку, — никто не уйдёт обиженным.
— Потом блокируешь дорогу, — кивнул ситх, — дальше всё сделаю я.
— Зачищаем местность, ты поднимаешь «Тень», переносим в неё лейтенанта Эклипс, запускаем медотсек, улетаем. Принято.
Капитан надел тактический шлем, скрывая лицо непрозрачным забралом. Пощёлкал вокодером, проверяя связь. Перешёл на закрытую линию.
Интенсивность бластерных разрядов снизилась — бойцы выслушивали приказ. Приободрившиеся немцы стали активнее засыпать лес пулями своего примитивного баллистического оружия.
Пришло время объяснить землянам, что такое Имперские штурмовики.

— Вероятно, эти имперские штурмовики — аналог нашего осназа.
— Вероятно… — проворчал Сталин, откладывая бумаги. — Нам нужна точная информация.
— Извините, товарищ Сталин, — развёл руками Судоплатов, — кто ж мог знать, что Половинкин не долетит.
— Товарищ Вейдер утверждает, что их транспорт сбит немцами над Белоруссией. Оснований не доверять ему в этом вопросе у нас нет.
— А чего их в Белоруссию-то понесло? — сдержанно удивился генерал. — «Палач» над Москвой, вертикально взлетать их челнок умеет. Зачем идти на запад, на занятую врагом территорию?..
Он задумался, в силу профессиональной деформации машинально оценивая вероятность предательского перелёта «Тени» к гитлеровцам. Сталин молча смотрел на собеседника. Этот добрый внимательный взгляд довольно неплохо стимулировал мозговую деятельность.
— Бомбардировка, конечно! — спохватился Судоплатов, проклиная нехватку сна. — Вот только что ж они так и не ударили? Обещали ведь.
— По словам товарища Вейдера, корабль испытывает технические сложности. — Иосиф Виссарионович повертел в руках курительную трубку. — А подробности вы мне сейчас должны докладывать, товарищ генерал.
— Товарищ Сталин! Ну нет у нас полноценных возможностей для анализа. Эксперты Особой группы работают в основном по теме «Проша», но без внедрения агентов на сам корабль мы получаем только то, что союзники готовы нам предоставить. Гуманитарии сейчас заняты по инопсихологии, ищем способы работать с их представителями.
«Работать» означало «вербовать», задумчиво кивнул Сталин, всё-таки генерал умеет выделить самое главное.
— «Ксено», — сказал он, — правильное слово — ксенопсихология. Продумайте шифр и выделите в отдельную подгруппу. Задача перспективная, но в ближайшее время эффекта не даст: своих специалистов на корабле у нас по-прежнему нет.
Сталин сделал небольшую паузу. Да, если с определённой точки зрения задача выглядит нерешаемо сложной — не следует ломиться в глухую стену. Следует изменить точку, с которой мы рассматриваем эту задачу.
— Ad hominem, ab ξένοζ, — произнёс он негромко, забавляясь игрой слов.
Как ни странно, он не чувствовал в пришельцах какой-то особенной чуждости. Да, многое в них казалось странным, много было непонятным. Но в целом — разумное существо есть разумное существо. Его поведение не может не подчиняться объективным законам, потому что этим объективным законам вынужден подчиняться сам разум. Логика, причинно-следственная связь, большое как совокупность малых… Всегда, во всём сколь угодно странном можно выделить нечто знакомое и тем понятное. Очистив это понятное от шелухи собственного восприятия, можно выявить объективные законы поведения.
Вот только поди очисти, вздохнул Иосиф Виссарионович. Да определи границы применимости этих объективных законов. Технологический уровень — неизвестен, научные достижения — неизвестны, военный потенциал — неизвестен. Мы до сих пор не знаем даже социального устройства общества наших неожиданных союзников. Для всего этого нужен плотный контакт, а теперь, когда челночный корабль пришельцев сбит…
Он откинулся в кресле, знакомым жестом огладил усы.
Ага, подумал Судоплатов. Хозяин принял решение.
— Какое у нас сейчас положение с частями осназа? — спросил Сталин. — Сформированные группы, резервы?
— Товарищ Сталин, — начал было генерал, совершенно точно уловив, куда сейчас свернёт разговор, — положение на фронтах…
— Знаю, какое положение на фронтах. Ваши диверсанты на фронтах сейчас ничего не решат. Зато в глубоком тылу противника они могут добиться значительных результатов.
— Потратим людей зазря, товарищ Сталин, — с тоской сказал упрямый разведчик, — ну отберём мы часть территории — так против регулярных частей, да с тяжёлым вооружением, никаким осназом её не удержать. Там сейчас вторым эшелоном немецкие дивизии идут, раздавят же походя и не заметят. А вот быструю эвакуацию обеспечить — это мы…
Сталин остро взглянул на него.
— Товарищ Судоплатов считает, что руководство страны намерено направить людей на верную гибель? Может быть, по мнению товарища Судоплатова, у нас избыток подготовленных людей, чтобы ими разбрасываться? Или вы полагаете, что дело в моём личном отношении к вашему ведомству? Мол, такую личную неприязнь товарищ Сталин испытывает к диверсантам, что даже кушать не может?
Он постучал ногтем по металлическому подстаканнику. Поднялся, размеренно зашагал по кабинету.
«Действительно», — самокритично подумал Судоплатов. Он всей душой болел за своих бойцов, но ведь их для того и готовили — делать невозможное. Надо удержать местность, где сбили «Тень», — удержим.
— Никто не требует от осназа удерживать местность, где сбили «Тень», — сказал Сталин, останавливаясь за спинкой его стула. — По крайней мере, значительный промежуток времени.
— Предотвратить попадание челнока в руки врага? — понимающе спросил Судоплатов.
— В крайнем случае взорвёте, — согласился Иосиф Виссарионович, — если их штурмовики сами с этим не справятся. Но первостепенная задача — вытащить товарища Половинкина. Вместе с гостями. Это понятно?
— Так точно, товарищ Сталин.
— Не менее важно — наладить боевое взаимодействие с осназом инопланетян. Оценить их возможности, уровень технологий, общий настрой. Особенно техническое оснащение. Общество у них явно милитаризированное, а уклад, целеполагание, особенности такого общества полнее всего проявляются в военной технике. И вообще на войне.
Он помолчал, что-то обдумывая.
— Иначе говоря, цель — подружиться с их осназом. Ясно? Именно подружиться, вместе бить врага, скрепить боевое братство. К «Палачу» у нас доступа нет, попробуем войти в другую дверь. Задействуйте специалистов из особого резерва.
— Которых мы в гости собирались отправить?
— Сходят в гости на временно оккупированную территорию, — усмехнулся Сталин, усаживаясь в кресло, — там сейчас технические специалисты нужнее. Немца мы теперь уж и сами побьём, без их диверсантов.
Чуткое ухо разведчика царапнуло это «теперь уж». Выходит, в начале и Сам сомневался… Он мотнул упрямой головой:
— Задача ясна, товарищ Сталин, разрешите выполнять?
— Выполняйте, — сказал Иосиф Виссарионович, снимая трубку. — Товарищ Поскрёбышев? Пригласите немедленно товарищей Тимошенко и Шапошникова. Пусть захватят последние аэрокарты.

ГЛАВА 14
Ритуал

Эта затея с самого начала показалась Коле неправдоподобно глупой.
Был бы кран или хоть лебёдка — тогда ещё понятно. Но вот так стоять на краю болота и, выпятив перед собой руки, молиться, чтобы «Тень» сама собою поднялась из трясины… Он бы ещё велосипед у бога попросил, что ли.
С другой стороны, не чувствовалось в этом балагане ничего религиозного, никакого такого особенного мракобесия. Товарищ Старкиллер, при всей его средневековости, вообще не очень-то выглядел балаболкой. Он, скорее, пролетарием выглядел, рабочим-металлистом, вроде поковщика на паровом молоте. Стоит такой за своими рычагами — два для распределения давления в каморах, третий задаёт направление, — глаза выпучил, поднимает бабу с бойком.
Только бабу пар поднимает, а «Тень» товарищ инопланетянин из трясины выковыривать собрался непонятно чем. Силой мысли, наверное.
Коля очень уважал силу мысли, но результата пока не наблюдалось. Не смог Старкиллер поднять самолёт из болота.
— Ничего, — сказал Половинкин, — потом подымешь. Мы ж все на нервах щас.
Нервы понемногу отпускали, неудержимо клонило в сон. Ночью вздремнуть не удалось: подвиги и приключения, приключения и подвиги…
В герои Коля как-то уже не рвался — да что поделать, такая работа. Он сполз с пригорка, в двух словах обрисовал Куравлёву ситуацию. Снова наказал беречь Юно. Умный майор только кивнул, о возможности иного варианта спрашивать не стал. Коля на прощание махнул рукой Бибикову с Федотовым, последний раз проверил снаряжение и, пригнувшись, двинул вправо, рассчитывая пробраться к инопланетным союзникам по болоту. Старкиллер отправился влево, вдоль просёлка, и, наверное, не дошёл. Как предстоит договариваться с десантниками, Коля не очень задумывался: надеялся, что паролем послужит имя товарища Вейдера, затем пригодится серёжка-толмач.
Темнело быстро. Под ногами начинала хлюпать грязь. Он успел пройти ещё метров двадцать, как в голове заворочались иголочки и по глазам ударили несколько вспышек подряд, ещё более ярких, чем разрыв предыдущей гранаты. Коля машинально упал на влажную землю, но тут же выхватил свой «ТТ» и прополз между низкими кривыми деревцами.
Картина внизу, на краю болотца, поражала воображение.
До этого момента опушка леса, где скрывались космические десантники, отстреливалась несуетно, в пару-тройку стволов. Казалось, будто бойцов совсем мало и они не в силах отогнать немцев с поля боя. Конечно, и себя стрелки в обиду не давали, пусть только за счёт удачно занятой позиции, а также превосходства в вооружении. Но ведь любую позицию можно обойти, любую малую группу подавить численным превосходством, а у любого сколь угодно совершенного оружия рано или поздно заканчивается боезапас. В конце концов, по просёлку можно подогнать танк или хоть орудие и сровнять с землёй всю эту колючую рощицу вместе с такими упрямыми её защитниками. Поэтому-то всяким диверсантам-партизанам настоятельно не рекомендуется вступать в длительные столкновения с регулярными частями, это Коля точно помнил. Как говорил у них в училище старшина Вороватов: подошёл, в душу клюнул — и тикай, паря.
И тут вдруг выяснилось, что космических стрелков совсем не такая чуть, как показалось сперва. Окопавшихся немцев как-то очень сразу засыпали яркими гранатами, которые хоть видимых повреждений не наносили, да и осколков вроде не давали, зато зрение фашистам отбили напрочь. Продолжай Половинкин наблюдение — сейчас бы тоже тряс головой, пытаясь проморгаться. А так он с постепенно нараставшим удовольствием наблюдал, как с опушки в растерявшихся гитлеровцев понеслись разноцветные всполохи сразу пяти или шести лучей смерти. Со стороны дороги убедительным фланговым огнём работали ещё несколько стволов.
Неяркие пухлые чёрточки резали тёмный воздух. Стрелки больше не меняли позиций. Коле казалось, что для по-прежнему невидимых десантников это не война и даже не охота — десантники работали с каким-то высокомерным равнодушием, словно в тире, когда целью отстрела является вовсе не проверка меткости стрелка, но оценка живучести оружия. Лучи смерти молотили размеренно и безразлично. Насколько мог видеть Половинкин, почти каждый всполох настигал цель. Было ясно, что инопланетный осназ прекрасно ориентируется в темноте.
Что ж тянули-то, с досадой подумал Коля, давно б фашистов порубали.
С наступлением ночи гитлеровцы непроизвольно скучковались поближе друг к другу, спасаясь от грозного мрака иллюзией человеческой близости. Теперь это сослужило им дурную службу: огонь наших оказался слишком плотен и точен, чтобы можно было хоть что-то ему противопоставить.
Немцы — вот всё-таки вояки — наконец опомнились. Защёлкали редкие винтовочные выстрелы — в убийственную темноту, наугад. Стрелков тут же срезали прицельные всполохи. Маленькие чёрные фигурки тлели, корчились и затихали на сырой земле. Голосистый командир пытался что-то кричать, но надсадный визг быстро оборвался хрипом.
Бесцельно отстреливаясь, стремительно выбиваемые немцы откатывались к краю болота. Правда, несколько фашистов попытались было взобраться по пригорку, за которым скрывались красноармейцы и Юно, но сосредоточенный огонь быстро убедил их отказаться от безнадёжной затеи: на голом склоне укрыться было и вовсе негде. Коля сообразил, что Старкиллер всё-таки дошёл, и сейчас десантники точно знают, где скрывается их отряд. Потому, значит, и зашустрили только теперь — ждали союзников. Осталось убедиться, что несколько гитлеровцев, побросавших оружие и улепётывающих по неглубокой трясине, не успеют уйти достаточно далеко, чтобы рассказать командованию подробности странного ночного боя.
Двое недобитков, освещаемые редкими всполохами, вприпрыжку, разбрызгивая грязь, скрывались за одним из массивных коротких крыльев криво лежащей «Тени». Коля подумал, что за такой многотонной махиной достать их будет уже сложновато — могут и уйти, но тут за самолётом что-то пронзительно запиликало, и болото озарилось пульсирующим зеленоватым светом. Через несколько секунд всё стихло, и как-то сразу стало ясно, что эти двое немцев уже никуда не убегут и никому ничего не расскажут.
«Хорошо, что я дотуда не дошёл», — подумал Коля, усаживаясь на относительно сухой клочок земли и убирая в кобуру так и не понадобившийся пистолет. Руки слегка дрожали. Не от страха, конечно: советский человек ничего не боится.
Он поднял голову, спокойно рассматривая место боя. Всё было кончено, ни звука, ни всхлипа. Противоположная сторона тёмной низины осветилась багровым отсветом. Коля прищурился.
Из леса неторопливо выдвигались неприметные фигуры с автоматами в руках. Впереди всех своей обманчиво плавной походкой шагал товарищ Старкиллер. Высоко поднятая над его головой горящая электрическая сабля казалась частью какого-то дикарского, но удивительно уместного сейчас ритуала.

Привычный ритуал приветствия сейчас выглядел удивительно неуместным, не вызывал ничего, кроме раздражения. Вейдеру нужны были результаты, а не ритуалы.
Но пришедший с очередным отчётом капитан Игнази результатами порадовать не мог: система жизнеобеспечения продолжала деградировать. Для того чтобы хотя бы остановить этот процесс, требовалось привести в чувство силовую систему. Несмотря на потерю значительной части сфер, вполне можно было перераспределить оставшиеся достаточно грамотно для того, чтобы они обеспечивали повышенное потребление. Разумеется, задача усложнялась тем обстоятельством, что настройку пришлось бы большую часть времени производить под нагрузкой: выводить любую из сфер в режим холостого хода слишком надолго было недопустимо — чрезмерно возрастала вероятность превышения безопасных параметров остальных элементов.
Задача сложная, но при грамотном подходе вполне решаемая. Однако о грамотном подходе говорить не приходилось: проклятые дроиды слишком тупы, работа, требующая тонких творческих решений, неизменно оказывалась для них слишком сложной. Последний механик, понимающий принципы работы с силовой электроникой, родианец по имени Двуул, оказался почти бесполезен. Он выглядел жалким — заторможенный, с бегающими глазами навыкате, — но вроде бы достаточно толковым. К сожалению, рабочих родианских скафандров на борту «Палача» не оказалось, а в стандартном дыхательная труба Двуула закрывала тому обзор и не позволяла нормально дышать.
А без скафандра маленькая нечисть сгорит в генераторной за считаные минуты… Владыка ситх подумывал и над такой возможностью, ни мгновения не сомневаясь в своей способности вдохновить на самопожертвование кого угодно.
Вейдер сжал кулаки. Заменить техника было бы уже некем. Сейчас родианец увлечённо командовал дроидами, но ремонтники на телеуправлении — это игрушки.
Давным-давно, на Татуине, в прошлой жизни в очень далёкой галактике мама подарила ему трёх зонолитовых солдатиков… Он воображал их своей армией, успел полюбить игрушки, пока Гардулла не отобрала их.
Всё, что ты любишь, обязательно будет отобрано.
Ты потеряешь всё, что считаешь важным.
Готов ли ты потерять «Палач»?
Горизонт схлопнулся в точку. Тёмного джедая переполняла жестокая ледяная ярость, но ярость по-прежнему не помогала, и он не видел способа изыскать новые возможности.
Создание возможностей, проторение путей в Силе — прерогатива стратега. Тактик лишь идёт по торному пути. Скверный — еле плетётся, хороший летит стремительно и неудержимо. И всё же для этого необходимо наличие самого пути.
Тактик лишь реагирует на брошенный ему вызов, ликвидирует вероятную угрозу. Да, Вейдер умел реагировать так, что вызовы превращались в предсмертные призывы о помощи, а угрозы самоликвидировались от одного звука его имени. Но теперь…
Он никогда не был стратегом, лишь тактиком, пусть и блестящим. В его распоряжении всегда были лучшие кадры и почти неограниченные ресурсы — включая его самого. Но он не мог достать из ниоткуда новые энергокристаллы, вооружение, армию техников и солдат. Он по-прежнему не мог установить связь с Империей. И он всё ещё не знал, в какой части вселенной располагается эта упрямая дикая планетка.
Вейдер встал у панорамы, рассматривая поверхность. Корабль устойчиво держал орбиту. По крайней мере, ему не грозило падение на Землю.
Тёмный джедай изучал земную историю, общество и культуру по радиопередачам и сеансам связи. Краткое знакомство с Владыкой Сталиным наводило на мысль, что кремлёвский ситх умеет создавать возможности и ресурсы из ничего, хоть из глубокого вакуума.
Палпатину не пришлось строить Империю с нуля — он унаследовал Галактику, перехватил власть у гниющей и старательно растлеваемой Республики. Сталин собирал свою Державу из клочков, возрождал её из пепла. Он раз за разом переигрывал любые вероятности, жонглировал судьбами противников и друзей, тасовал скудные ресурсы страны, как перегруженные силовые сферы «Палача». Из усталых, отчаявшихся, малограмотных и забитых прежней властью племён и наций он терпеливо собирал великий народ, прямо нацеленный на покорение не какой-то одной-единственной захолустной планетки, но всей Вселенной.
И власть, личное могущество и возвышение менее всего являлись его целью.
В это было почти невозможно поверить, но Владыка Сталин, наделённый, по мнению Вейдера, величайшей связью с Силой, не только не сознавал масштабов этой связи, но и вовсе не подозревал о её существовании. Там, где сам Вейдер, да и его Учитель, могли позволить себе влиять на события, хватая реальность за горло, там Сталину приходилось действовать так же, как всем обычным разумным.
Играть по тем же правилам, с той же базовой вероятностью ошибиться — но с невообразимо большей ответственностью.
И с теми же потенциально смертельными последствиями любой мельчайшей ошибки. Не только и не столько для тебя — но для тех, кто важен, кто доверяет тебе свою судьбу.
Это не зонолитовые солдатики, умирающие за тебя в воображаемой великой битве на экране тренировочного вычислителя.
Легко выигрывать великие битвы, когда командуешь великой армией.
Легко клепать армады Звёздных Разрушителей, когда в твоём кармане бюджет всей Империи.
Легко спасти искалеченный линкор, если под боком мобильные стапеля верфей Фондора.
Теперь попробуй обойтись без всего этого, ну же, сыграй. Ты так умён, так удачлив, ты прочёл столько голокронов, прошёл столько учебных миссий. Ты знаешь все ошибки великих ситхов прошлого, ты никогда не повторишь их и не допустишь собственных. Представь, что тебе досталась страна, которая ещё четверть стандартного века тому назад была не в состоянии обеспечить себя серпами и косами. Всё же так просто, ты справишься.
Ты полон Силы, ты сокрушил Орден в действительности и — что куда важнее — в собственной голове. Ты счастлив?
Легко выслеживать по всей Галактике последних рыцарей, когда тебя ведёт Сила.
Теперь Вейдер не мог полагаться даже на Силу.
Он привык всегда, в любой точке Галактики чувствовать постоянное давящее, но одновременно успокаивающее присутствие Императора. Воля Учителя вела его путями Силы, и он постепенно приучился считать эти пути своими собственными.
Отсутствовала связь, но это было лишь досадной технической помехой. Гораздо хуже было то, что молчала и Сила — Сила, для которой нет ни размеров, ни расстояний, ни преград. Повелитель молчал, и некому было указать путь.
Для раба нет ничего страшнее, чем потерять господина… так, кажется, любила говорить Гардулла, когда наказывала его за якобы скверно выполненную работу. Это было ложью… он всегда отлично разбирался в ремонте.
А теперь не может починить систему жизнеобеспечения, потому что для этого необходимо починить энергосистему, которую невозможно настроить, не настроив жизнеобеспечение.
Замкнутый круг.
Невыносимо пустой круг, потому что Сила молчит, и негде спрятаться, не в ком искать избавления от убийственной равнодушной тишины.
Любое движение, любой звук может оказаться знаком спасения, подумал Вейдер, поворачиваясь на зуммер интеркома.
— Лорд Вейдер, — раздался из динамика дребезжащий голос флаг-капитана Банну, — вызов от Владыки Сталина.
Полы широкого плаща взметнулись над палубой, тёмный джедай бросил последний взгляд на панораму. Там, глубоко внизу, на поверхности отважно сражались его верные солдатики — и он не знал, за что они сражаются.

— Я сражаюсь за фюрера и Рейх, мой фюрер! — с благонамеренной оттяжкой завопил мордоворот в форме унтерштурмфюрера СС, от усердия выпучивая глаза.
Фон Белов поморщился. Он терпеть не мог таких… слишком крупных, слишком мужественных. Чёртов австрийский солдафон. Конечно, фюреру-то он непременно понравится — Гитлер ценил представительных мужчин в гладенькой чёрной форме.
— Верю, верю, мой храбрый солдат, — сладко произнёс фюрер, обходя мордоворота по периметру, — и незачем так орать. Вы среди друзей.
— Слушаюсь, мой фюрер! — сбавляя тон, ответил здоровяк.
— Итак, это вы обнаружили и доставили вещественные свидетельства? — спросил Гитлер, вальяжно располагаясь в кресле.
— Так точно, мой фюрер!
— Ну-у, и что же произошло? Впрочем, давайте сядем все. Белов, вскройте пока ящик.
Адъютант спешно отковырял блестящие скобы, стряхивая крошки парафина, откинул длинную деревянную крышку. В ворохе опилок аккуратно лежали три больших пакета из плотной промасленной бумаги. Он спросил глазами разрешения — фюрер, увлечённо слушавший мордоворота, только небрежно мотнул головой — и по одному выложил приятно гладкие пакеты на низкий стол.
Фон Белов аккуратно вскрыл самый маленький свёрток. Эти предметы уже изучались в ведомстве Каммхубера и опасности не представляли — просто разумная предосторожность никогда не повредит, верно? В бумаге оказался второй пакет, на этот раз целлулоидный. Звонкий хруст пластмассы отвлёк наконец Гитлера от беседы.
— Открывайте же, Белов, — приказал фюрер, тыча пальцем в пакет.
— Позвольте, я помогу, — генерал Каммхубер умело поддел упаковку, достал небольшую чёрную коробочку с безобразной рваной дырой прямо посреди корпуса. В кабинете отчётливо потянуло несвежей гарью, фюрер наморщил носик.
— Что это, лейтенант?
— Осмелюсь доложить: коробочка, мой фюрер! — снова вытягиваясь по стойке «смирно», отрапортовал здоровяк.
— Я вижу, что коробочка. Какого чёрта она тут делает?
— Это не просто коробочка, мой фюрер, — мягко вступил в разговор Каммхубер, — это какое-то электрическое устройство, и чрезвычайно сложное притом. По свидетельству очевидца, — он кивнул на выпятившего грудь лейтенанта, — прибор самостоятельно передвигался по лесу и разговаривал на непонятном языке, пока не был повреждён случайной пулей.
— Разговаривал… какая чушь, — пробормотал Гитлер, впрочем, заметно смягчаясь при ссылке на мордоворота.
— Анализ устройства проводит Цузе.
— Цузе?
— Конрад Цузе, инженер.
— Этот блаженный? — скривился Гитлер, смутно припоминая какого-то очкарика, занимавшегося, кажется, ракетами или артиллерийскими вычислителями — в общем, чем-то таким.
— Никого компетентнее у нас сейчас нет, мой фюрер, — вежливо склонил голову генерал, — Цузе утверждает, что технология устройства в настоящее время не может быть воспроизведена силами ни одного государства на Земле. Кроме того, есть сведения по материалам…
— Потом, генерал, — нетерпеливо произнёс Гитлер, отмахиваясь от папки с бумагами, — что там ещё?
— Винтовка, мой фюрер, — сказал Каммхубер, помогая фон Белову развернуть второй пакет. Содержимое показалось адъютанту хотя и тяжёлым, но слишком коротким для винтовки, однако он быстро понял причину, когда генерал вынул две половинки пехотного «маузера», ровно разрезанного посередине.
Это был именно разрез: ствольная коробка выглядела аккуратно разделённой под небольшим углом, края металла казались отполированными, дерево не занозило. Фюрер провёл пальцем по гладкой поверхности.
— Чьё это оружие, а?
— Лейтенанта Скорцени, мой фюрер, — ответил Каммхубер. Мордоворот браво дощёлкнул каблуками.
— Вот как… — протянул Гитлер и, указывая на щёку лейтенанта, поинтересовался: — Этот шрам у вас из-за?..
— Никак нет, мой фюрер: в юности я дрался на дуэли.
— Дуэль… дуэль, — одобрительно произнёс Гитлер, — помнится, я и сам… впрочем, неважно. Что произошло с винтовкой? Вы рассказывали, что конвоировали захваченных русских?..
— Точно так, мой фюрер. Я услыхал звук падения самолёта и взял с собой троих солдат, чтобы проверить место катастрофы. К несчастью, в лесу нас ждала засада — рота большевистских диверсантов. Мои товарищи были убиты на месте, я же вёл бой, пока не закончились патроны, а после вступил в рукопашную.
«С ротой диверсантов, — подумал фон Белов, передёргивая узкими плечами. — Далеко пойдёт».
— Невероятно, невероятно, — пробормотал фюрер, сочно поблёскивая влажными глазами, — в рукопашную!..
— Да, мой фюрер, — продолжал Скорцени с достоинством глубоко порядочного человека, — я обеими руками взял свой «маузер» за горячий ствол… о да, вот за этот самый ствол… и бил русских дикарей, как свиные отбивные.
— Каммхубер, — умилённо воскликнул Гитлер, — каков молодец, а?
— Да, мой фюрер, — смиренно согласился генерал, переглядываясь с фон Беловым.
— Что же дальше, лейтенант? Вы, конечно, победили?
— Увы, мой фюрер, — кокетливо потупился Скорцени, — один из них перерубил мою винтовку прямо посередине.
— Как это — перерубил?
— Огненным мечом!
— Чем?! Лейтенант, что вы несёте, а?
— Я австриец, мой фюрер! — молодцевато гаркнул мордоворот.
Как ни странно, это сомнительной логичности заявление, казалось, совершенно удовлетворило Гитлера. Фюрер поддёрнул брюки и сгорбился в кресле.
— Значит, огненный меч. Ц-ц-ц. Меч, огненный меч. Генерал?
— Ангурва, — тут же откликнулся Каммхубер, — Ангервадель.
Гитлер потёр ладони друг о друга.
— Ангервадель… — задумчиво протянул он, — а ведь это разумно, генерал, весьма разумно… Говорящая коробка, затем огненный меч… Но почему у русских, что они забыли у русских, генерал?
— Ангурва светится в дни войны, мой фюрер, — сказал Каммхубер, — кроме того, мы знаем, что некоторые мечи не могли вернуться в ножны, не испив крови. У большевиков на вооружении огненных мечей нет, обладатель такого оружия мог оказаться в Белоруссии только случайно или по ошибке.
— И зачем нам Зиверс, — риторически вопросил Гитлер. — Зиверс нам не нужен, а? — И, не слушая дипломатичного ответа генерала, энергично продолжил: — Во всём этом я усматриваю глубокий смысл, как угодно, знамение. Да. Огненный меч, кровь… В конце концов, они могли просто заблудиться… эта бессмысленная война, большевикам следовало бы сдаться сразу, не дожидаясь… тем более, теперь у нас…
Фон Белов незаметно кивнул Каммхуберу. Генерал понял его верно и сделал шаг вперёд, протягивая содержимое третьего пакета. Гитлер с брезгливым недоумением посмотрел на сложенный в несколько слоёв кусок серой ткани.
— Что это, Каммхубер?
— Плащ, мой фюрер. Ритуальный плащ.

ГЛАВА 15
Подарок для самого слабого

Юно выплюнула загубник, открыла глаза и удивилась.
Манипуляторы медицинского дроида, установленного на потолке крошечного медотсека «Тени», свисали под каким-то странным углом, словно челнок шёл с некомпенсированным ускорением.
Девушка прислушалась к ощущениям.
Организм опытного космонавта обмануть невозможно. Все мы вышли с поверхности, из грязеедов — даже те счастливчики, кто родился на борту. Но в длительных и частых полётах тело приспосабливается, научается воспринимать те воздействия окружающей среды, которые редки или невозможны на земле. Гул турбин, жужжание ремонтно-профилактических дроидов, микроизменения в векторах ускорения и гравитации — множество мелочей, обретающих в космосе жизненную значимость, — всё это воспринимается разумными существами, пусть и внесознательно. И неразумными, кстати, тоже — поэтому, например, так скулят и жмутся к ногам вурпаки, чувствуя сбой рабочего ритма гипердвигателей. Красноглазые чиссы и вовсе утверждают, будто тело матёрого космолётчика, проводящего перед экраном долгие часы, иногда даже сутки напролёт, отращивает особенный орган, способный чувствовать опасность. Но это, разумеется, просто фантазии — надменные красноглазики горазды выдумывать всякий вздор, лишь бы выделиться среди обычных разумных. Говорят, они даже с вычислителями предпочитают работать без голографического интерфейса, а ведь в наши дни на такое не способен ни один нормальный гуманоид.
Юно считала себя гуманоидом вполне нормальным, но всё-таки прирождённым космонавтом. Её стройное гибкое тело совершенно однозначно утверждало, что они — и тело, и Юно — находятся на поверхности: гравитация явно естественная, движки молчат, освещение в экономичном режиме.
«Меня же сбили», — вспомнила девушка, оглядывая крошечный медотсек «Тени». Помещение не выглядело повреждённым, повреждаться было нечему — единственный стационарный дроид, несколько наглухо задраенных медкабинетов. Несмотря на полузатопленное положение челнока, койка стояла строго горизонтально-видимо, отрегулировали. Кто?
Тот, кто принёс её сюда.
Верно, сперва сбили, потом подстрелили, столько радости в один день — девушка для пробы глубоко вздохнула, потянулась и лишь затем осторожно провела рукой по груди. Под тонкой тканью медицинского халата пальцы нащупали чуть ребристую поверхность пневмопластыря.
Больно нигде не было.
Юно медленно села, спустила ноги на палубу, щёлкнула ногтем по застёжке, распахивая отворот халата. Старательно скосила глаза.
Под прозрачной пластмассой «заплаты» был отчётливо виден след от закрытого во время операции входного отверстия. Дроид, очевидно, вынимал снаряд в ускоренном режиме — зонд оставил крестообразный разрез на коже. В целом операционное поле выглядело довольно миленько: не болит, цвет приятный, дышать легко. Будем считать, повезло: эти дикари используют примитивное баллистическое оружие — повреждения от бластера или циторазрушителя так просто не залечишь. Но пластику всё-таки делать придётся. Вдруг она когда-нибудь выйдет замуж, ха-ха.
Юно решительно оторвала взгляд от раны. Она прежде всего пилот. Хватит забивать голову всякой несбыточной ерундой.
Девушка встала с койки, скинула халат. Кроме неё, на небольшом челноке никого не было слышно. Пошатываясь — слабость всё-таки чувствовалась, — босиком прошлёпала к выходу из медотсека. Так и есть — в настенном рундуке дожидалась стандартная, без знаков отличия форма. Сойдёт: её китель наверняка было некому приводить в порядок — судя по тусклому освещению, энергию приходится экономить.
«Интересно, кто меня переодевал, — подумала Юно, затягивая пояс. — Старкиллер или Коля? Или вместе?»
Она встряхнулась, собрала руками волосы. Посмотрелась в маленькое надверное зеркало. Всё равно вид довольно растрёпанный — стандартную форму по фигуре не подтянешь, как ни старайся. Губы потрескались и приобрели синеватый оттенок, под глазами круги.
Хорошо, хоть гигиенические бактерии нормально работают в здешней атмосфере — во рту чисто, и от тела нет неприятного запаха. А то иногда приходится…
Сапоги сыто чавкнули, обхватывая икры. Туалет окончен.
Юно вышла в коридор, тщательно переставляя ноги по накренившейся палубе. Заторможенность проходила медленно — действие медикаментов какое-то время ещё будет сказываться. Не беда: в пилотском кресле ей пока всё равно сидеть не придётся.
Она заглянула в кабину, ревниво выискивая беспорядок. Нет, особых разрушений не наблюдалось. Дверца аварийного шкафа, вскрытого при крушении, так и висела наперекос. Мелкие брызги крови, заляпавшей пульт управления, засохли и почернели. Ровно мерцали индикаторы дежурного энергостатуса. Внешний слой бронестекла уже затянулся: проверить электронику панорамы — и можно лететь.
Если, конечно, удастся вытащить «Тень» из трясины. Насколько она понимала, Старкиллеру это вполне по силам, даже без техники.
Если, конечно, Старкиллер жив.
Да нет, конечно, он жив! Хватит забивать голову всякой ерундой. Пора выйти осмотреться.
Юно всё-таки захватила из внутреннего отделения шкафчика офицерский бластер, вышла в коридор и направилась к трапу. Шагать приходилось вверх по вздыбленной палубе, и девушка быстро почувствовала усталость. Судя по синеве губ, медицинский дроид накачал её легасангом. Но кровь есть кровь — как ни заменяй родную искусственной, а потеря сказывается.
Конечно, со временем искусственное станет родным, потому что выбора всё равно нет.
Выбора никогда нет. Ты хотела бы надеть своё любимое летнее Импи-шик и сбежать с крыльца родного дома, в сад, чтобы смеющаяся мама повернулась тебе навстречу, а отец перестал хмуриться, и всё было как раньше. Но выбора нет — и ты напяливаешь стандартную форму без планок, пыхтя выкарабкиваешься из тёмной «Тени» на грязные брёвна, брошенные прямо в болото, и с удивлением рассматриваешь импровизированный военный лагерь на опушке леса, а навстречу тебе с радостным воплем несётся землянин Половинкин.
— Привет, болящая! — радостно завопил землянин Половинкин, тут же, впрочем, сбавляя тон и принимая вид существа взрослого и солидного.
— Привет, — со слабой улыбкой ответила Юно.
— Вот, — сказал Коля, доставая из зловеще оттопыренного кармана своих чудовищных форменных брюк прозрачный флакон, — подарок. Пуля твоя, держи. Робот щупальцем достал, а я в банку положил — на память о боевом ранении. Ты как вообще?
— Ничего, — пожала плечами Юно, рассматривая исковерканный кусочек металла, — под бактой раны быстро заживают.
— Надо же… Товарищ Старкиллер так и говорил, а я, прямо скажем, не поверил.
Чуть в стороне, молча глядя на неё, стоял весь какой-то светлый Старкиллер, и девушка попыталась было соврать себе, будто ей всё равно, но сил на это у неё уже не хватило.

* * *

— Но сил на это у нас уже не хватит, товарищ Сталин.
— А девятый?
— Далековато… хотя можно подумать. Товарищ Шапошников?
— Подумаем, — пообещал Борис Михайлович, сдерживая кашель, — сколько у нас времени?
Сталин мягко положил ладонь на карту.
— Не торопитесь, нам необходимо взвешенное мнение. Сколько времени вам с товарищем Тимошенко потребуется?
Шапошников на секунду задумался.
— Полагаю, за два часа управимся, товарищ Сталин.
— Хорошо. Берите карты и работайте. Да, здесь, товарищ Поскрёбышев проводит.
— Товарищ Сталин, — сказал Берия, дождавшись, пока за маршалами закроется дверь. — Вы уверены, что нам так необходимо поддерживать лорда Вейдера в этом вопросе?
Иосиф Виссарионович повернулся к нему, покачивая мундштуком трубки, как указательным пальцем:
— Почему у вас возникают такие сомнения?
По интонации, с которой был задан этот вопрос, опытный царедворец почувствовал, что угодил в больное место. Ступать следовало предельно осторожно.
Он собрался с мыслями.
— Если рассуждать чисто прагматически, надо оценить расход наших ресурсов и сравнить его с выгодой, которую мы получаем или можем получить в сложившейся ситуации.
— Ресурсов?
— Ресурсов, армий, — уточнил нарком, — люди важны, но современная армия без снабжения воевать не может.
— Союзники утверждают, что готовы обеспечить снабжение своими грузовыми челноками, практически в любом потребном объёме и невзирая на воздушное сопротивление противника.
Берия помедлил.
— Я не знаю, какой объём подразумевает Вейдер, но сомневаюсь, что их авиация окажется в состоянии обеспечивать более дивизии. И то… это во-первых.
— Даже дивизия в глубоком тылу врага — это немало. Тем более что товарищ Шапошников предлагает пополнять личный состав за счёт окруженцев. Что во-вторых?
— Во-вторых, товарищ Сталин, — решительно сказал Берия, — я не верю в способность союзников противостоять немецкой авиации. С наших аэродромов до Белоруссии дотянуться будет невозможно, тут мы им ничем не поможем. А в тылу полосы строить, нормальные, с наземными службами — это маниловщина, извините.
Он перевёл дух.
— Да и будь у нас площадка — из чего воздушную армию формировать? Рычагова и Шахурина слушали ведь вчера буквально, нет сейчас ни самолётов, ни лётчиков. Нет, товарищ Сталин, из чужого тыла коридор не пробьёшь.
— Союзникам коридор не нужен, — заметил Иосиф Виссарионович, усаживаясь за стол напротив наркома, — у них вся авиация с возможностью вертикального взлёта и посадки и без ограничения по потолку.
— Так всё равно придётся выгрузку прикрывать, — кивнул Берия. — «Тень» немцы в воздухе сбили — что им помешает транспортный челнок сбить?
— Размеры, Лаврентий, размеры, — сказал Сталин, подтягивая к себе тонкую кожаную папку, — по словам товарища Вейдера, длина фюзеляжа имперского грузовика составляет восемьдесят пять метров.
Число это Берию поразило. Так, у ДБ-3 фюзеляж — пятнадцать метров, у ТБ-7, знаменитой петляковской восьмёрки, — двадцать четыре. Какой же размах крыльев должен быть у этих космических грузовиков?
— Это не всё, — произнёс внимательно следивший за реакцией собеседника Сталин, протягивая наркому лист бумаги, — у наших машин фюзеляж вытянутый, узкий, а тут — посмотри.
— Утюг, — охарактеризовал облик машины поражённый Берия, — или даже кирпич.
— Утюг, — согласился Иосиф Виссарионович, — и кирпич. И почти весь внутренний объём — грузовой отсек.
— И крыльев нет?.. Хотя реактивное движение ведь в крыльях не нуждается, всё верно. А вооружение?
— На машине установлены две крупнокалиберных автоматические пушки и восемь пулемётов. Каждый транспорт может нести четыре тяжёлых танка и четыре лёгких.
— Невероятно, — произнёс совсем уж добитый Берия, — так мы и тяжёлое вооружение сможем перебрасывать?
— Я тоже сперва не поверил, — подтвердил Сталин, наслаждаясь эффектом, — товарищ Вейдер передал изображения через Прокси.
— Иосиф, — наконец оторвался от рисунка Берия, — зачем мы им? С такой техникой они могут разбить любую земную армию.
— Не могут, Лаврентий, не могут. У них жёсткий некомплект личного состава. Даже покорив какое-либо государство, они не сумеют достаточно быстро обеспечить себя ресурсами для ремонта корабля.
— Зачем спешка?
— У них — там — тоже война. То ли уже идёт, то ли намечается. «Палач» остро необходим их руководству.
Наркому хотелось задать два вопроса, но он всё же остановился на более очевидном:
— Они могут запросить помощи у этой своей Империи?
— Для этого нужен курьерский корабль с двигателем для дальних перелётов.
— «Тень», — уверенно сказал Берия.
— «Тень», — согласился Иосиф Виссарионович, застёгивая папку с рисунками, — и других кораблей с такой возможностью у них нет.
Лаврентий Палыч нехарактерно замялся. Сталин наблюдал за соратником с хитрым живым интересом.
— Иосиф, — сказал наконец нарком, — если они не могут вернуться… ты не думаешь, что нам было бы выгоднее навсегда привязать их к себе? Не будет «Тени» — Вейдер не сможет связаться со своим руководством…
Он развёл руки и пошевелил пальцами, изображая неопределённые, но безграничные перспективы такой связи.
— А ты, Лаврентий? — спросил Сталин, наклоняясь вперёд.
— Что я? — удивился нарком.
— Ты бы хотел остаться один?
— Нет, конечно, — честно ответил Берия, задумавшись о Нино и сыне.
— Теперь представь, что ты остался один, но встретил людей — они обещали помочь, но вместо этого привязывают тебя на цепь.
Сорокадвухлетний нарком вспыхнул, как мальчишка, и вскочил из-за стола.
— Товарищ Сталин! — начал он.
— Сядь, Лаврентий, — сказал Иосиф Виссарионович, глядя в сторону.
Берия сел.
Помолчали.
— Иосиф, — тихо заговорил нарком, — война…
— Знаю, что война, — безразлично ответил Сталин.
Он тяжело поднялся из-за стола и снова размеренно зашагал по кабинету.
— Знаю, что война, Лаврентий. Но война — не повод совершать подлости. Напротив, война — возможность проявить лучшие человеческие качества. Война — возможность доказать, что наш народ обладает высоким человеческим разумом.
Сталин отмерил по кабинету ещё несколько шагов.
— Наш народ — это талантливейший народ в мире. Русских били все — турки и даже татары, которые двести лет нападали, и им не удалось овладеть русскими, хотя они тогда были плохо вооружены. Если русские вооружены танками, авиацией, морским флотом — они непобедимы, непобедимы. Представь себе русских, вооружённых такими кораблями, — он указал на папку с рисунками.
Берия представил. Картинка вышла убедительная.
— Русский народ — великий народ, — продолжал Сталин. — Русский народ — это добрый народ. У русского народа — ясный ум. Он как бы рождён помогать другим нациям. Русскому народу присуща великая смелость, особенно в трудные времена, в опасные времена. Он инициативен. У него — стойкий характер. Он мечтательный народ. У него есть цель. Потому ему и тяжелее, чем другим нациям. На него можно положиться в любую беду. Русский народ — неодолим, неисчерпаем.
Иосиф Виссарионович перевёл дух.
— Да, наш народ неодолим. Мы победили бы Германию без помощи новых союзников — тем вернее победим Германию с их помощью. Мы не станем совершать подлостей по отношению к союзнику. Сейчас наш союзник находится даже в более тяжёлом положении, чем мы сами. Не помочь слабому — было бы предательством. Предательство может принести пользу в тактическом смысле, но в стратегическом смысле предательство всегда приводит к поражению.
Он медленно, словно оценивая озвученный текст, прошёл к своему месту во главе стола, сел и устало откинулся в кресле. Умный Берия немного поразмыслил и внятно произнёс:
— Вы правы, товарищ Сталин: предательство союзника всегда, неизбежно приводит к стратегическому поражению. Даже пусть случайного, но союзника.
Иосиф Виссарионович улыбнулся одними глазами:
— Поэтому мы поддержим союзников в их стремлении организовать эвакуационные работы на месте крушения «Тени». Очевидно, против регулярных частей вермахта десант товарища Вейдера не в состоянии будет продержаться сколь-нибудь долго, даже с учётом заброшенного нами осназа. Поэтому мы подключим к операции регулярные части РККА и поспособствуем стремлению товарища Вейдера организовать на оккупированной территории Белоруссии мобильную базу, — сказал Сталин, поднимая трубку телефона. — Мы окажем союзнику всю помощь, которая ему потребуется.

— Помощь нам теперь не потребуется, — сказал капитан инопланетного десанта, отпуская тангенту своей встроенной в шлем рации, — Лорд Вейдер скидывает мобильную базу.
— База — это здорово, — согласился Коля, катая в ладонях прозрачный стакан с дымным чаем и украдкой рассматривая космическую каску. Капитана звали странным именем Окто, а фамилии у него не было вовсе, но всё же необычность снаряжения пришельцев явно превосходила своеобразность их имён. Поражало всё: толстые ручные пулемёты, стреляющие вовсе не пулями, а лучами смерти; самостоятельно выбирающие цель световые пушки; необыкновенная броня со встроенными приборами ночного зрения — решительно всё поражало.
Электрическая сабля товарища Старкиллера такого впечатления на Колю не произвела: какая-то она была несерьёзная, да и годилась, прямо скажем, только для рукопашной. А тут всё-таки нормальные такие пулемёты. Да с такими пулемётами!..
Половинкин, соблюдая приличия, боролся с собственной натурой как мог, но им неудержимо овладевало привычное радостное любопытство.
Возбуждение ночного боя давно схлынуло, тревоги как-то вдруг отступили. Несколько часов чуткого предрассветного сна вполне достаточно взбодрили молодой здоровый организм, опять же — нормально перекусили. В общем, всё как-то наладилось.
Иллюзий Коля не питал: долго отдыхать в тылу наступающих немецких армий им никто не позволит. Но пока передышка длилась, суровая решительность сменилась ощущением безопасности, ответственность за раненую лётчицу — облегчением. И Старкиллер, и десантники твёрдо заверили Колю, что теперь с девушкой всё будет в порядке. Он вместе с сопящими Бибиковым и Федотовым затащил носилки в сбитый самолёт, познакомил бойцов товарища майора Куравлёва с новыми союзниками — да и сам познакомился, — проследил, как на скорую руку строят гать.
Помог расчистить берег и край болотца от убитых немцев и прочего хлама. Инопланетяне зажгли осветительные шашки — в их ровном спокойном свете трупы казались совсем не страшными тяжёлыми куклами. Заодно красноармейцы неплохо экипировались. Глядя, как бывшие пленные с горящими глазами расхватывают винтовки, союзники только ухмылялись.
Улыбчивые десантники, похожие, как родные братья, вообще Половинкину как-то сразу понравились. Дело было не в том, что инопланетяне, прямо скажем, всех их спасли. И даже не в том, как лихо провели они ночной бой. Просто Коле вообще нравились такие уверенные, влюблённые в своё дело люди. Они одинаково ловко двигались, одинаково спокойно смеялись, одинаково чётко исполняли приказы. И сразу было видно, что всё это не по принуждению — как в прежние времена, — а просто людям нравится профессия, боевое братство… а ведь верно — вот почему они такие одинаковые! Они же и правда братья, трудовая династия!
У самого Коли братьев не было. Сестёр тоже не было. Да, в общем, и родителей не было, только дед в Саратове. Но ведь в СССР никакой честный работящий человек не может чувствовать себя одиноким, ненужным или чужим. А эти десантники — Половинкин сразу понял — были совсем свои. Хоть и инопланетные.
Вот товарищ Старкиллер — парень, конечно, боевой, спору нет. Но только замкнутый какой-то. Похоже, била его жизнь крепко, вот так-то он людей дичится.
Про лорда Вейдера и говорить нечего. Одно слово — лорд. Коля знал, что дворяне — потомки рабовладельцев и работорговцев. Очень постыдное происхождение. Бывали, конечно, и не наследственные дворяне, а за всякие заслуги, это ещё ничего. Но тут-то на маске написано — потомственный, из какого-нибудь предревнего рода.
Юно тоже хоть симпатичная, смелая, но всё-таки немного надменная. Подумаешь — лётчица. Половинкин сам теперь лейтенант, а в НКВД звания на две ступени выше армейских. Хотя она, конечно, старше, может быть, он ей совсем сопляком кажется.
Коля на всякий случай продемонстрировал сидящей по ту сторону костра девушке своё самое взрослое выражение лица. Юно улыбнулась в ответ, и, мгновение помедлив, хлопнула себя по лбу, а затем потянулась к своему ранцу.
— Это верно, — одобрил майор Куравлёв, который сидел рядом с девушкой и успел заметить, что она там в рюкзаке выуживала, — впустую чай не чай, а таблетки ваши — дрянь, уж извините за правду.
— Дрянь, — флегматично согласился товарищ Окто, зарабатывая в глазах землян ещё немалую толику уважения, — но обычно выбора нет.
— Надо же, — произнёс Коля, растроганно наблюдая, как Юно выкладывает на импровизированную скатерть тот самый коричневый бумажный пакет, — сберегла. До чего ж правильная… — он хотел сказать «девка», но вовремя спохватился и закончил по-другому: — Еда. Еда правильная.
Лейтенант Эклипс улыбнулась. Майор Куравлёв рассмеялся. Капитан Окто схватил свою каску, пару секунд послушал и, поднимаясь на ноги, произнёс:
— У нас гости.

ЧАСТЬ VI
Городок в табакерке

ГЛАВА 16
Русская дорога

Лаврентий Палыч подобрал фуражку и снова запрокинул голову. Метров тридцать — тридцать пять?
Машина действительно поражала воображение — но только габаритами. Нет, в самом деле: тонкой воздушной красоты земных самолётов в ней не было ни грамма, утюг утюгом. Грубые тяжёлые формы, вызывающе прямоугольные обводы и выступы. Челнок выглядел… некрасивым.
Сам Берия всегда сознавал себя прирождённым технарём и с технарями общался постоянно: танкостроители, оружейники, авиаконструкторы — проще было назвать отрасль промышленности, к которой он не имел бы отношения. Он хорошо знал, как трепетно те же авиаторы относятся к внешней красоте проектируемых самолётов, как вылизывают каждую деталь их облика. Это ни в малейшей степени не было прихотью: закинуть в небо можно и топор — но как закинуть его быстрее, выше, сильнее всех? Так вот и добивались повышения лётных качеств, защищённости, надёжности и простоты эксплуатации — в самолёте, как в человеке, должно быть прекрасно всё. С древних греков повелось: что уродливо, то неправильно.
Челнок союзников выглядел так, словно его создателям было наплевать и на красоту, и на лётные качества машины. С древними греками они тоже, судя по всему, знакомства не водили. Конечно, привлекательность — понятие субъективное, хотя и «Тень», и переданные изображения «Палача» производили впечатление опасного, хищного, надменного — но неоспоримого изящества. А вот этот транспортный корабль, который союзники справедливо именовали «Титаном», был откровенно уродлив и — всем нутром чувствовал Берия — летать не должен.
Аэродинамика — штука объективная, её не обманешь.
Хотя можно попытаться сломать грубой силой.
Профессор Тихонравов, рассматривая изображения «Титана», высказался по этому поводу вполне определённо:
— В безвоздушном пространстве об аэродинамике говорить, как вы понимаете, не приходится. Другое дело — в атмосфере, но для атмосферы эта машина не то что не предназначена…
— Если «не предназначена», то что? — поторопил его Берия несколько более резко, чем намеревался. Нарком торопился в Балашиху, затем предстояло тяжёлое совещание: было необходимо согласовать действия осназа и регулярных частей РККА, чтоб в горячке эвакуационной операции не постреляли друг друга — война, всякое случается. Но, кроме него, сейчас лиц с достаточным уровнем допуска — и достаточным уровнем понимания — не было, приходилось распределять время буквально по минутам.
Ракетчик, видимо, почувствовал напряжение, но истолковал его по-своему.
— Нет, товарищ Берия, судя по заявленным характеристикам, летать эта машина, несомненно, будет. Только сопротивление воздуха она, вы знаете, преодолевает не за счёт аэродинамической формы, а исключительно грубой силой. И в воздухе держится примерно так же.
— Настолько мощные ракетные двигатели? — предположил нарком.
— Мощные, — согласился Тихонравов, — только не ракетные.
— Пропеллеров нет, крыльев нет — остаётся ракета, разве нет?
Профессор покачал головой:
— Исключено. Сравните заявленный объём груза с геометрическими размерами аппарата.
Берия быстро прикинул в уме значения. Выходило, что топливо в челноке должно занимать в несколько раз меньше места, чем в современных самолётах.
— …А ракетный двигатель должен быть намного прожорливее, — закончил он вслух, задумчиво разглядывая знакомые рисунки.
Учёный разложил листы в ряд:
— Совершенно верно. Потому что самолёт отталкивается от воздуха — от внешней среды, а ракета только от того, что несёт с собой. Но в данном случае запас топлива явно и заведомо недостаточный, а форма корпуса, как вы видите, исключает планерный принцип создания аэродинамической подъёмной силы.
Он вздохнул, тупым концом карандаша обводя особо уродливые элементы конструкции на изображениях.
— И как же он летает? — спросил прагматичный Берия.
— Тут вариантов два плюс один. Нулевой: мы чего-то не понимаем.
— Мы всегда чего-нибудь не понимаем, — заметил Лаврентий Палыч.
— Верно, — с очень серьёзным видом кивнул Тихонравов, — поэтому данный вариант имеет место по умолчанию и на дальнейшие рассуждения влияния не оказывает. Поэтому переходим к варианту первому: товарищи гости научились свёртывать пространство.
— Это как? — изумился нарком, забывая даже кинуть взгляд на часы. Разговор с ракетчиком приобретал неожиданную значимость: обеспечить Красную Армию такими «титанами» — да это же!.. Если, конечно, товарищ профессор знает, как сворачивать это самое пространство.
— Не знаю, товарищ Берия, — честно ответил профессор. — Есть такая математическая теория, которая гласит, что каждая точка нашего мира одновременно вмещает в себя неограниченное количество других точек, нам не видимых и не доступных. Топливо можно заранее в эти параллельные точки как бы положить, а потом — по мере надобности — как бы доставать. Но я этот вариант отвергаю в силу его откровенной фантастичности.
«Да, ты не Колмогоров, — подумал Берия, много общавшийся с математиком в последнее время, — уж того-то такой ерундой, как фантастика, не напугаешь».
— Математикам в этом смысле проще — они не сдержаны необходимостью сверять свои выкладки с реальностью, — продолжал Тихонравов, — а у нас не так страна выделяет средства на исследования — страна требует, чтобы исследования приносили явный практический результат.
«Тоже верно», — подумал Берия, мысленно извиняясь перед ракетчиком.
— Всё в порядке у вас пока с результатами, товарищ Тихонравов, машины идут в войска, — сказал он, подразумевая БМ-13,— что со вторым вариантом?
— Да-да, второй, — кашлянул польщённый профессор, — тут несколько проще: принцип движения у данных аппаратов — не реактивный. Нет, — качнул он головой, опережая вопрос, — мы этого принципа пока не знаем.
Берия энергично потёр ладони: цель была определена. При решении любой задачи самое главное — верно определить цель.
— Как это «не знаем»? Не знать — стыдно. Надо узнать. — Он поправил пенсне. — Вот что, товарищ Тихонравов: вы должны в сжатые сроки разобраться в технологии гостей.
— А почему вы решили, что это их технология? — со сдержанным удовольствием спросил ракетчик.
— То есть как? — несколько опешил нарком. — А чья же?
— Товарищ Берия, — с тихой убедительностью произнёс профессор, чуть подаваясь вперёд, — их решения технически безобразны, посмотрите: такую явно избыточную мощь — и впихнули в грубую прямоугольную коробку. Я не верю, что задачу нельзя было решить изящнее, и полагаю, что они владеют этой технологией, но сути её в действительности не понимают.
В словах Тихонравова было совсем не много смысла. И всё же Берия не стал бы Берией, если б не научился видеть зерно истины в таких вот полуэзотерических суждениях людей науки.
Учёный, настоящий учёный, всегда отвергает мистику — и всегда сам немного мистик. Он запросто игнорирует вбиваемые с детства стереотипы, благоразумие, пошлую житейскую мудрость — если весь этот глинобитный балласт мешает ему докопаться до сути. Привычка к каждодневному вниканию в устройство мира сильно способствует презрению к этому самому устройству, потому что учёный, настоящий учёный, видит свою цель не в простом понимании, о нет! Он жаждет управлять, менять мир под себя, под свои представления о том, как мир должен быть устроен. В этом смысле всякий учёный, настоящий учёный, есть большевик.
Большевику ненавистно, что одни люди могут жить на слезах, поте и крови других людей — учёный не может вынести, что человек не умеет летать, подобно птице.
Ему говорят: так уж заведено.
Ему говорят: смирись, что было, то всегда будет.
Ему говорят: ты разобьёшься.
А он, чудак, только смеётся, сплёвывает юшку да сызнова лезет на колокольню, излаживая парусиновые крылья. Нет в чудаке ни вины, что взбаламутил вечное подлое болото, ни тем более смирения перед этой серой тьмой. За то и будет в конце концов его победа, ибо на его стороне великая правда, а великая правда есть великая сила. И неважно, сколько раз ломались твои крылья — не ты, так дети твои всё равно полетят, успей только нарожать. А и не успеешь — невелика беда, потому что, пока ты строишь крылья, в любом, самом отчаявшемся, самом бескрылом поколении найдутся дети, крылатые дети, которые пойдут за тобой с горящими глазами, чтобы стать настоящими — настоящими учёными, настоящими большевиками.
Ты, главное, строй.
— Вот что, товарищ Тихонравов, — сказал Берия, вставая, — мы сейчас под Балашихой строим… аэродром. Вы понимаете. Сейчас поедете со мной, осмотритесь на месте.

— Да нет, на месте осмотримся. Технически базу можно поставить почти где угодно, поверхность не критична.
— Ну как не критична? — спросил Половинкин. — В болоте ты будешь лагерь разворачивать? Хотя да, нам же ненадолго — «Тень» достанем и улетим. Комары зажрать не успеют.
— «Комары»? — насторожился капитан. — Местные хищники?
— Хищники, хищники: кровь сосут, — с удовольствием согласился Коля, отмечая про себя очередное несовершенство автоматического переводчика. За прошедшее время серьга успела стать привычной, почти родной частью уха. Вроде комариного укуса, только не закровит.
— Гнус, — догадался Окто, — это ерунда. У вас вообще планета тихая, опасного зверья почти нет.
— Медведи, тигры есть, кашалоты, — с некоторой обидой завёлся было Половинкин, но десантник только отмахнулся:
— Говорю же, ерунда. Я по всей Империи службу тянул, чего только не видал. И вот что я тебе скажу: самый страшный хищник во вселенной — это…
— Человек! — блеснул эрудицией Коля. Он читал книжки.
— Какой человек, зачем человек? — присвистнул Окто. — Виищокк — вот самый страшный хищник. Ты бы видел клешни! Человеку против такого шансов ноль.
Капитан призадумался.
— Хотя если ты про Владыку Вейдера или вашего…
— Тихо! — прошептал Коля, указывая на дорогу. Кусты на той стороне шевельнулись, потом ещё раз. — Вот эти ребята. Планшет доставай-ка.
— Что вы маячков себе не напечатали? — ворчливо отозвался Окто, вытаскивая из заспинного кармана свой крошечный плоский телевизор.
— Не знаю, — рассеянно сказал Половинкин, — нет у нас никаких маяков, мы ж не на море. Как тут опять фотокарточку включить? Сюда нажать? Ага…
На самом деле он не особенно нуждался в том, чтобы снова рассматривать портрет командира группы советского осназа — всё-таки сержант… то есть лейтенант государственной безопасности, память профессиональная. Просто Коле нравилась эта электрическая штуковина: одновременно и книга, и карманный кинотеатр, и радио — можно читать, можно картинки рассматривать, можно клавиши нажимать, даже разговаривать. Последнее, впрочем, на фоне пережитого за последние дни впечатляло уже не так, но всё равно — очень замечательная штука!
Он деловито ткнул пальцем в экран.
Читать по-инопланетному Половинкин, конечно, пока не умел. Просто запомнил последовательность странных угловатых букв, обозначавшую словосочетание «Входящие сообщения».
Жаль, что серьга-толмач переводит только устную речь, подумал Коля. Или можно было бы сделать такие, например, очки для чтения иностранной литературы: смотришь в книгу — видишь что-нибудь более понятное.
Хотя пока и так можно приспособиться: с экрана планшета знакомо хмурилась мужественная физиономия командира.
— Майор Мясников, — вполголоса «прочитал» Половинкин надпись под фотокарточкой. В принципе, буковки все простые, запросто можно выучить. И самому с планшетом управляться, без помощи Окто. Нет, капитан мужик отличный, простой, сошлись они легко. Но советский человек должен настойчиво и целеустремлённо овладевать профессией, а профессия-то у Коли сейчас простая — Родину защищать.
Дураки только думают, что война — это одна сплошная стрельба и крики «ура». Нет, самый отважный, самый умелый боец без грамотного руководства — считай, заранее покойник. А руководить с таким-то вот планшетом было б куда проще. И Коля твёрдо собирался технику союзников освоить.
— Зачем тебе? — скептически хмыкнул Окто. — Как будто профессиональный диверсант не может подделать внешность. Ты же сам из этих, чего тебе опасаться?
— Ни из каких я не из «этих», — шёпотом, но твёрдо сказал Коля, — и вообще я комсомолец.
Он с сожалением протянул планшет капитану.
— Ну что, я зову, твои готовы? — и, дождавшись уверенного кивка, чуть приподнялся из травы и закричал: — Стой, кто идёт!
Кусты по ту сторону просёлка тут же отозвались:
— Свои! Привет от дяди Паши!
— Как он там, не хворает? Игрушек прислал?
— Матрёшек и Петрушек! И заводных лягушек!
Глупый пароль, но всё было верно. Впрочем, Половинкин и не сомневался — иголочки успокаивающе молчали. Так уж, порядок есть порядок.
— Майор! — крикнул Коля.
— Лейтенант? — сказали кусты.
— Выходим на дорогу, только мы! — предложил Коля.
— Не выходим, — насмешливо ответили кусты, — ты глаза-то подыми для разнообразия, лейтенант.
Половинкин откатился вбок, переворачиваясь на спину, поглядел вверх. В чистом сухом небе высоко стояло солнце, Коля щурился. В просветах между кронами деревьев он увидал маленький, как игрушечный, квадратный самолётик, словно бы зависший прямо над ними.
— Немцы, товарищ майор? — крикнул он с тревогой. — Десант, бомбардировщики?
— «Рама», разведчик ихний, — ответили кусты, и, чуть поколыхавшись, исправились, — то есть «их», конечно. Скоро тут весялуха намечается — белорусская народная плясовая. Поспешить бы, лейтенант!
Коля мгновение поразмыслил, переглянулся с капитаном Окто и кивнул.
— Товарищ майор! — закричал он, перекатываясь назад и привставая из травы. — На юг метров пятьсот вдоль дороги, там низинка такая, можно перейти незаметно. Там боец наш, мою фамилию назовите громко! И не удивляйтесь ничему, ладно? Это наш там боец.
— Понял, лейтенант, — отозвались кусты, помахав на прощание веточкой, — всё мы знаем, жди.
Половинкин повернулся к Окто:
— Ну что, как там твои?
— Встретят, не беспокойся, — пожал бронированными плечами десантник, — только зря всё это: с развёртыванием базы мы бы и сами справились, без вашего осназа НКВД.
Коле понравилось, как ревниво десантник произнёс русские слова «осназ НКВД». Было в этом что-то от интонации, с которой он называл собственное подразделение — 501-й Легион.
— Нет, — сказал Половинкин, — у нас на Земле без НКВД ни одно доброе дело не делается.

— НКВД поддержать — дело, конечно, доброе, товарищ генерал. Только сгинем ни за грош по дороге. Такое моё мнение.
Рокоссовский положил ладонь на локоть своего начштаба.
— Алексей Гаврилович, — мягко сказал командир корпуса. — Мы же с тобой старые солдаты, знаем: человеку в бою нет ничего дороже сознания, что ему доверяют, в его силы верят, на него надеются…
— Да какое доверие, Константин Константинович… — с тоской произнёс Маслов, — оказались мы ближе всех, вот и кидают на убой.
Рокоссовский снова повернулся к разложенным на столе бумагам.
— Не знаю, Алексей Гаврилович, не знаю — так уж на убой ли. Вот карты, перед тобой. Маршрут следования корпуса видишь?
— Удачный маршрут, — с неохотой признал Маслов, — даже слишком. Ты мне лучше объясни, откуда у Генштаба такие карты.
— Не знаю, Алексей Гаврилович, — повторил Рокоссовский, задумчиво ведя карандашом по красной линии.
— Вот то-то и оно. Тут не знаешь, что в соседней деревне творится, а Конев нам миллиметровку шлёт, да не просто — а на неделю вперёд! Ты мне вот объясни, как он может знать, где немцы будут через неделю?
— Шапошников, — поправил комкор, кинув взгляд на рамку, — подписано: Шапошников, Булганин, Тимошенко, Колмогоров.
— Колмогоров? — грустно переспросил Маслов. — Что ещё за полководец? Кто такой, почему не знаю?
— Вот смотри, — сказал Рокоссовский, не обращая на эти слова внимания и склоняясь над картой, — тут ведь не точно сказано, где какие немецкие части будут в такое-то время. Видишь — круги?
— Окружности. Вижу, — согласился ехидный начштаба, — и числа по радиусам.
— Судя по легенде — вероятность того, что в данный момент времени в данной области будут находиться части противника. А теперь следи за карандашом.
Он медленно повёл грубо заточенный грифель от места их нынешнего расположения до конечной точки маршрута — возле какой-то лесной белорусской деревеньки. Маслов нахмурился.
— Ты что хочешь сказать, товарищ генерал?
— А то и хочу, Алексей Гаврилович. Если мы сейчас воспользуемся паузой, подтянем тридцать пятую и сто тридцать первую, а потом пойдём компактной группой… Вот как тебе это, посмотри: почти по всей протяжённости следуем по неплохим рокадам, вероятность наткнуться на немцев всё время минимальная. Если и наткнёмся, то не на передовые, боеготовые части. Их мы затопчем на ходу, а боеготовые они подтянуть уже не успевают. Но самое главное — мы по дороге ещё и успеваем захватить горючее и припасы — вот здесь, здесь и здесь. Как тебе?
Грифель закончил путешествие по карте. Рокоссовский поднял взгляд на Маслова.
— Маршрут-то не просто удачный. Маршрут-то математический.
— Костя, — взвыл начштаба, выходя из себя, — ну что ты несёшь? Что они там могут наматематичить, как? Откуда у Генштаба вообще такие фантазии взялись? Ставка не могла утвердить, не верю.
— Тише, товарищ генерал, тише, — покачал головой Рокоссовский, — при разговоре ты присутствовал, самолёт ночью сам встречал. Приказ из Ставки, сомневаться не приходится. Но ты знаешь, что меня более всего убеждает? Я тебе скажу.
Он помолчал, подбирая верные слова.
— Мы ведь с тобой с первых дней понимаем, что приграничное сражение нами проиграно. Остановить противника можно лишь где-то в глубине. Отвести соединения, дождаться подкреплений, сосредоточить необходимые силы. Я солдат, смерти не боюсь, ты знаешь. Ничего нет проще, чем отдать приказ «стоять насмерть». Привилось у нас такое, некоторые хвастают…
Маслов хмыкнул:
— Надо же учитывать неравенство сил.
— Конечно, — согласился Рокоссовский, — если уж умирать, то с толком. Но если бы в Ставке сомневались в стойкости вверенных нам войск, то отводили б нас в глубину обороны. А в нас не сомневаются, вот что я думаю. Нет, в нас они уверены. И приказ этот — не ошибка, не прихоть Генштаба. Ты посмотри на цифры! Разве нас в Академии учили чему-то подобному?
— Не учили, — неохотно признал начштаба, — я вообще ничего подобного прежде не видал. Это, знаешь, Константин Константинович, это как и не война уже, а вроде шахмат. Только ты теперь всю доску видишь, а не одну свою клетку.
— Вот и я говорю, — сказал комкор, присаживаясь на заменяющий табурет чурбан, — не бывает таких ошибок. Все дело в том, что мы теперь действительно нужнее в Белоруссии. Выходит, что-то там настолько важное теперь, что Ставка готова пожертвовать даже мехкорпусом, понимаешь?
— Корпус… — с досадой откликнулся Маслов. — Что там от корпуса осталось? Рожки да ножки. Какой мы механизированный корпус, когда у нас танков нет?
— Танков обещают подкинуть, — заметил Рокоссовский, — надо только дорогу одолеть. Там сейчас партизанский лагерь разворачивают.
— Куда подкинуть, как? В окружение, через линию фронта?
Константин Константинович посмотрел ему прямо в глаза.
— Ты слышал разговор. Товарищу Сталину я верю.
С таким аргументом спорить было невозможно.
Начштаба замолчал. Мало ли, может, там в лесу на консервации пара танковых дивизий ещё с до войны.
Генералы смотрели на карту, на тонкую красную линию, лихим загибом уводящую их на север.
Подумаешь — дорога.
— Ино ещё побредём, — сказал наконец Маслов, светлея ликом.

ГЛАВА 17
Доживём до понедельника

— Рентгеном просвечивали тоже, товарищ Сталин. Это именно полимер, пластмасса. Если там, допустим, и есть металлы, то, как говорится, в следовых количествах.
Сталин поднял тонкую пластину, снова посмотрел сквозь неё на лампу. Пластина как пластина. Полупрозрачная. Внутри, если присмотреться, как будто сотканная из плотно спрессованных тончайших волосков. По форме — как половина пачки папирос, разве что потоньше. На ощупь — вроде твёрдого каучука.
Впечатления продукта высокой науки развитой звёздной цивилизации пластина не производила совершенно. Тем не менее было ясно, что требовать от земных учёных немедленно разобраться и воспроизвести инопланетную технологию — бессмысленно. Возможно, по-настоящему совершенное устройство и должно выглядеть… заурядно? Человеческий разум склонен поражаться лишь необычными явлениями; совершенство же естественно, ему нет необходимости блистать, бросаться в глаза. Главное — способность соответствовать поставленным задачам. Если прибор действительно обладает заявленной вычислительной мощью, то внешняя простота и миниатюрность должны расцениваться как достоинство.
«И все мы согласны, что тип измельчал красивой и мощной славянки».
Он покачал головой. Люди — не приборы, не механические винтики. Для людей малый рост достоинством не является. В царской России, в начале двадцатого века сорок процентов призывников впервые в жизни ели мясо в армии. Потому и мельчали «чудо-богатыри»: средний рост солдат русских уступал росту и немецких, и британских, и многих иных солдат. Советская власть сумела просто-напросто накормить Россию.
Теперь осталось советскую власть удержать: не выносит Европа, когда русские сыты.
Иосиф Виссарионович усмехнулся, покрутил в руках инопланетный прибор. С обоих торцов пластины виднелись небольшие углубления в материале, помеченные неяркими разноцветными точками.
— Это для обвязки, товарищ Сталин, — сказал Сифоров, внимательно следивший за манипуляциями.
— Обвязки? — переспросил Иосиф Виссарионович.
— Так точно, товарищ Сталин. Дело в том, что вот эта пластина — ещё не сам приёмопередатчик.
— Да, радиоламп не видно.
— А их тут и нет, — улыбнулся учёный, — прибор действительно электрический, но, как говорится, идея намного любопытнее.
Он поставил пластину на ребро, поближе к свету настольной лампы. Присутствующие, даже Сталин, подались вперёд, словно профессор объяснял материал особенно интересной лабораторной работы.
— Видите, в материале как бы такие ниточки, волоски? Это и есть электрические проводники.
— Такие тонкие? — восхитился Судоплатов.
— Это ещё не тонкие, — кивнул Сифоров, — это силовые: по ним электрический ток распределяется от источника питания. А вот уже электроэнергия питает более тонкие схемы, которые как раз и выполняют преобразования, модуляцию, да что там — вообще всё, что устройство должно делать.
Он посмотрел на Сталина:
— Это одновременно приёмник, передатчик и мощнейший табулятор в одной пластине, понимаете? Лампы никакие дополнительные уже не нужны.
— Зачем табулятор? — спросил Иосиф Виссарионович, откидываясь в кресле.
— Для обработки передаваемой информации, — начал перечислять учёный, — распознавания голосовых команд, допустим, кодирования сигнала… да, перехватить невозможно: сигнал автоматически кодируется.
Судоплатов посмотрел на Берию: поверить в подобное было сложно. Лаврентий Палыч кивнул разведчику — переданную союзниками документацию расшифровывали люди наркома. Работы был ещё непочатый край — слишком различались технологические культуры двух цивилизаций; кроме того, документация явно выглядела неполной — но и то, что уже успели перевести, производило впечатление чуда. Взять хоть эти сверхтонкие проводники…
— А изоляция как же? — спросил Судоплатов. — Есть проводники — должна быть изоляция.
— Материал пластины служит одновременно и проводником, и диэлектриком, — с дидактическим восторгом объяснил Сифоров, — и внутри все составляющие схем сформированы таким же образом.
Присутствующие помолчали, осмысляя.
— Диалектически вполне разумно, — признал наконец Сталин, — но как конкретно достигается такой результат? Они наращивают пластину слой за слоем?
Учёный помотал головой.
— Никак нет, товарищ Сталин. Они пластины печатают.
Он на мгновение затих, наслаждаясь эффектом, но Берия кашлянул, и театральную паузу пришлось прервать.
— Они берут практически любой источник углеводорода — нефть, спирт… да хоть дерево — и помещают в особую формовочную машину. Да, добавляют кое-какие компоненты, но это надо уже, как говорится, нашим химикам вопрос ставить.
Сталин кивнул, делая пометку в ежедневнике.
— Продолжайте.
— Да-да. Так вот, из этого сырья формируется пластическая масса — термопластичный полимер. Такие материалы при нагревании, как говорится, только размягчаются. А термореактивные, наоборот, разрушаются, то есть необратимо.
— Не отвлекайтесь, товарищ Сифоров, — напомнил Берия.
— Да… Значит, этот термопластичный полимер нагревают, прикладывают определённое воздействие — мы пока не разобрались, какое конкретно, — и в материале часть молекул обретают свойство электропроводности, а прочие остаются диэлектриками. Вот, допустим, схема и готова. Около десяти минут.
— И это всё? — с недоверием уточнил Судоплатов.
— Практически. На выходе получается такой большой толстый лист полимера. Его надо разломать по линиям.
— Каким линиям?
— Как в шоколаде, который в плитках, — Сифоров показал ладонями, — совсем просто. Что любопытно, сами союзники эту технологию передовой не считают. Так, мол, массовое производство, почти одноразовое.
— Они готовы в больших количествах поставлять, товарищ Сталин, — подтвердил Лаврентий Палыч, — и не только с приёмопередающими функциями. В обмен на исходное сырьё.
— Это будет неудобно, — заметил Иосиф Виссарионович, — гораздо удобнее будет разместить печатный станок у нас. Чтобы снизить нагрузку на транспортные челноки.
Он черкнул ещё пару строк и снова обратился к учёному:
— Вот этот экземпляр получен из такого… шоколада?
— Точно так, товарищ Сталин. Мы только немного края пластины отшлифовали, согласно документации.
— И как устройство работает?
— А! — сказал профессор. — Чтоб оно могло работать, ему нужно, во-первых, электрическое питание — вот тут, снизу… ну, верх, низ — мы с Петром Сергеичем условно так называем… да, и, во-вторых, антенна. И вот сюда акустический агрегат — динамическую головку и микрофон, допустим.
Сифоров увлечённо почесал кончик любопытного носа. Глаза горели, редеющие волосы на темечке растрепались.
«Человек на своём месте», — подумал Берия, переглядываясь со Сталиным. Такого не запугать никакими чудесами — у него в голове не уложится, чтоб во всём свете нашлось хоть что-нибудь, что он не сумел бы разобрать, понять, повторить и улучшить. Только позавчера «Титан» доставил экземпляры инопланетных радиостанций — а сегодня Сифоров уже выкладывает из портфеля на стол опытный образец этой самой обвязки.
— Вот, — сказал Сифоров, — обвязка. Опытный образец. Акустику мы взяли от танкистского шлема.
— Что за материал? — спросил Иосиф Виссарионович, рассматривая небольшую грубоватую коробочку.
— Бакелит, товарищ Сталин. Мы мудрить не стали, взяли от телефонного аппарата панель. Но это не принципиально: можно хоть газетой обмотать — пластина ни влаги, ни ударов не боится.
— Ударов боится, — заметил Судоплатов, — и огня. И револьверную пулю тоже не выдерживает. И ножом прекрасно режется. И…
— Спасибо, товарищ Судоплатов, — мягко сказал Иосиф Виссарионович, — мы поняли. Газетой обматывать не будем, газеты у нас не для этого предназначены.
— Можно дерево использовать, — предложил профессор, выкладывая ещё тонкую пачку чертежей, — четыре дощечки, а сверху лак для красоты. Металлические контакты можно будет просто прижать, хоть, допустим, на шплинтах. И вот так антенну.
— Антенна?
— Да, причём они разных типов бывают. Для радийной связи достаточно обыкновенного куска проволоки. В полевых условиях можно отрезать пару метров, допустим, телефонного шнура или хоть колючей проволоки, а конец втыкается прямо вот сюда… вот так. Ну, лучше, конечно, чем-нибудь закрепить дополнительно.
Сифоров быстро нашёл нужный лист:
— Вот, мы подсчитали стоимость, если производить на московском трансформаторном — два рубля сорок восемь копеек. Это без учёта источника питания, конечно.
— Вы же говорили, что с питанием проблем не возникнет, — вмешался Берия.
— Так и есть, — уверенно кивнул учёный, — можно подключить обыкновенную динамомашину, вот Петра Сергеича… товарища Жданова пояснительная записка. Или, допустим, аккумуляторную батарею от авто.
— А как же с напряжением? — заинтересовался Судоплатов. — У динамо напряжение-то нестабильное!
Сифоров небрежно взмахнул рукой:
— Несущественно: пластина сама отбирает, сколько ей нужно, — он на мгновение задумался, — ну, если, конечно, Днепрогэс напрямую не подключать.
— Днепрогэс не подключим, — сухо сказал Сталин, думая о ситуации на Украине. Войска Гота и Клейста рвались к Запорожью, и, несмотря на новые карты, сдерживать их продвижение удавалось с большим трудом и огромной кровью: мало знать расположение вражеских частей — надо иметь возможность эффективно управлять перемещением своих.
Надо насыщать армию средствами связи.
— Вы уверены, что эти пластины безопасны для командного состава? — спросил он.
— Взрываться там нечему, товарищ Сталин, — уверенно ответил Судоплатов, — я бы другой вопрос поставил: как быть, если такие устройства попадут в руки врага?
— Не должны попасть, — поднял взгляд Иосиф Виссарионович. — Ваши предложения?
— Пироболт, — тут же сказал разведчик и, покосившись на Сифорова, пояснил: — Пиропатрон. Вот сюда ставим, а с другой стороны натягиваем струну. И командиру безопасно, и пластина гарантированно уничтожается. При необходимости.
— Дёрни за верёвочку… — задумчиво произнёс Сталин. — С товарищем Сифоровым проработайте этот вопрос.
Он повернулся к Лаврентию Палычу:
— А вы, товарищ Берия, подготовьте предложение по формированию корпуса офицеров связи.
— По тому же принципу, как мы к Рокоссовскому посылали? — уточнил нарком. — Сделаем, товарищ Сталин, людей уже подбираем.
Берия чуть замялся.
— Тут вот ещё какой вопрос, — сказал он наконец, — товарищ Сифоров в последнее время много работал, утомился. Нельзя ли предоставить двухчасовой отпуск? Перекусить, отдохнуть на природе.
— Отчего же нельзя, — произнёс Иосиф Виссарионович, неторопливо поднимаясь из-за стола. — На даче у меня вас устроит, товарищ Сифоров?

* * *

— Ничего себе… дача, — ошарашенно пробормотал Коля.
Легионер покосился на него с простодушной солдатской иронией.
— Это только половина, верхние ярусы придут вторым «Титаном».
— Еще и верхние есть?
— А как же. Всего восемь палуб. Этажей, точнее, это же наземная база.
Ничего подобного Половинкин не видал даже в художественном фильме «Аэроград» режиссёра Довженко. Конечно, восемь этажей — это ещё ерунда, и повыше домики встречали. Воображение потрясало совсем другое: сам способ строительства.
О «культуре производства» в довоенных газетах писали, прямо скажем, часто: страна ударно индустриализовалась, из сонного сельского безвременья решительно шагала в грохочущий современный мир. Инженерные кадры переставали быть штучным товаром, всевозможные добровольные общества пропагандировали достижения науки и техники, школы фабрично-заводского ученичества массово подтягивали образовательный уровень пролетариата. Читать-писать-то понятно, а вот, казалось бы, ну зачем работяге классическая музыка или какой-нибудь там глупый балет?.. Не всякий вдруг и ответит, а Коля знал точно: не для экономики, не для выгоды — для всемирной душевной красоты. Хотелось Половинкину жить так, чтоб с любым встречным дворником можно было обсудить, например, новый роман товарища писателя Александра Беляева — в недавнем интервью фантаст рассказывал, что пишет книгу про человека, умеющего летать без всяких дополнительных приборов.
Хотя, конечно, без приборов тоже не обойтись: голыми руками много не навоюешь. А война — она не в июне началась. Много раньше.
— «Войну выиграл учитель, — часто цитировал Бисмарка дед, — учись, Никола, учись со всей дури».
Коля учился.
Вся страна училась.
Учебники и тетради превращались в оружие, школьные парты — в стрелковые ячейки. Может, вслух не очень-то об этом говорили, а понимали все: в старом мире народу России места уже не осталось. Не прощает старый мир крылатых. Так что, товарищи, либо помирать, либо улетать — либо новый мир строить.
Помирать Коля точно не собирался — и стране своей ни за что не позволил бы, — потому и выбрал службу в органах государственной безопасности. Теперь он рассматривал план возводимой в белорусском лесу мобильной базы и думал, что архитектор — тоже очень интересная и важная профессия.
— А почему котлован такой маленький? — спросил он капитана, указывая на суетящихся внизу роботов. — Судя по плану, тут таких башен ещё пять и в середине пушки какие-то.
— Это не башня, это сегмент, — рассеянно отозвался Окто, что-то вычитывая в своём планшете, — и котлован под фундамент. На подземном ярусе будут стоять генераторы и прочая инфраструктура.
«Инфраструктура», кивнул Коля, надо запомнить слово.
— Я-то думал, ваша база — это лагерь такой, — сказал он, — ну, там, палатки какие-нибудь, умывальня, отхожее место… А тут целая крепость, считай — городок.
— Нет, стандартная база, на «Палаче» таких ещё две. Но это нам повезло, что «Титаны» есть — за два рейса весь комплект можно сбросить. Вот на обычных ИЗР транспортники меньше, каждый сегмент приходится отдельно таскать.
— «ИЗР»? — спросил Коля. За последнее время серьга-толмач стала работать гораздо лучше, наверное, тоже обучалась. Если раньше о значении многих инопланетных слов приходилось догадываться по смыслу всего разговора или переспрашивать, то теперь таких затруднений становилось всё меньше.
Серьга вообще работала интересно: она не то что именно говорила за собеседника, а как бы нашёптывала в ухо перевод отдельных слов и выражений. Из этих ненавязчиво шелестящих кусочков в голове Коли словно сама собой складывалась вполне связная речь. Теперь Половинкин начинал гораздо тоньше и точнее понимать союзников, хотя иногда ему казалось, что говорить они стали как-то совсем обыденно, строить фразы слишком по-земному. А вчера вышло и вовсе забавно: когда красноармейцы Федотов и Бибиков уронили на ногу красноармейцу Искембаеву инопланетную автоматическую пушку, серьга перевела на русский почти все претензии, которые высказал киргиз. Коля даже слегка покраснел, но образы на всякий случай запомнил.
Он вообще старался понемногу вставлять в свою речь новые слова. Вот и теперь странно звучащее «ИЗР» лейтенант повторил точно так, как произнёс его десантник.
— Имперский Звёздный Разрушитель, — пояснил Окто, — тоже линкор очень мощный, но, конечно, не «Палач».
Капитан вздохнул, утирая пот со лба. Солнце жарило будь здоров.
— У Лорда Вейдера вообще всегда все самое лучшее. Это сейчас нам не повезло, но от случайностей никто не застрахован. Зато база на борту нашлась, с базой мы здесь хоть Крата остановим.
Десантник постучал пяткой по поверхности башни… сегмента, напомнил себе Коля. Он осторожно заглянул за металлический поручень. Пятиэтажный дом, не меньше.
Половинкин вспомнил, как этот сегмент собирали из готовых частей, выгруженных исполинским неуклюжим грузовым челноком. Два тяжёлых, колёсных, совсем не похожих на изящного Прокси робота быстро разложили какие-то металлические панели, тросы, балки, цапфы и кучу других деталей в сложном, но явно осмысленном порядке. Роботов осталось мало, поэтому работают они медленно — так пояснил Окто. Самому-то Коле казалось, что быстрее, прямо скажем, вроде как и вообразить невозможно.
Челнок разгрузился, басовито чихнул двигателем и почти сразу ушёл в небо. Роботы собрали из балок высокие колонны, хитро прошнуровали тросами панели и цапфы, разъехались в разные стороны и потянули за концы — бабах! Детали головоломки съехались на многоэтажной высоте, с оглушительным звонким гулом схлопнулись друг с другом и превратились в тот самый сегмент, на крыше которого сейчас стоял Коля.
Если отвлечься от масштаба, весь процесс строительства до ужаса напоминал сборку бумажных моделей, чертежи которых печатались в журнале «Техника — молодёжи». Казалось, ткни пальцем — и наклонные стены здания сомнутся, стыки разъедутся.
— Стыки потом заварим, конечно, — сказал Окто, — сейчас не до этого.
— А разбирать как? — спросил Половинкин.
— Зачем разбирать? — удивился капитан. — Это же обычный дюрапласт, никакой ценности не представляет. В крайнем случае взорвём после эвакуации.
— «Тень» тоже взорвать собирались.
— Ты что, лейтенант! — возмущённо присвистнул Окто. — «Тень» надо сберечь любой ценой, ради неё вся наземная операция и затеяна. Это тебе не жестяная штамповка, — он снова топнул ногой по крыше сегмента.
— И что, — спросил Коля, — всю крепость роботы вот так же соберут?
Капитан поморщился.
— Если бы, — неохотно признал он, — только сегменты, что попроще. Как до общего каркаса и башни дело дойдёт — всё равно придётся инженерам руководить. Или техникам. Ничего сложного, в принципе, просто дроиды всё же не настолько умные. А, ну и генераторы запустить без техников не получится, конечно.
— Освещение? — понимающе кивнул Половинкин.
— Освещение, гиперсвязь, механика ангаров, СИД-аппараты… Турели, конечно.
— А разве турели не автономно работают?
Окто рассмеялся.
— Да ну, разве это турели. Вот когда башню соберём, увидишь настоящую ПВО — на сто километров ни один тикьяр не взлетит. А наши автономки — это так, игрушки.
— Что ж ты их поставил на зенит?
— Так нет больше ничего, — простодушно объяснил десантник, — от высотной авиации не поможет, а штурмовики ваши отогнать сумеет. И то, были б современные версии… Плазменники быстро деградируют.
— Это как? — спросил любопытный Коля, делая очередную зарубку в памяти.
— Ну, я ж солдат, не техник. В общем, это не энергетическое оружие, а плазменное, поражающий фактор — материальный объект, плазмоид.
— А почему высоко-то не добивает? Плазма падает?
— Плазма — не падает, — назидательно ответил Окто, — особенно в последних версиях. Просто летает медленно и низко. Не инженер я — тонкостей технологии не знаю. Обычный пользователь.
— А если… — начал было Половинкин, проникаясь робкой надеждой внести свой вклад в труд сообщества оружейников, но тут снизу закричали:
— Лейтенант! Сала хочешь? Кончай работу, эй, лейтенант!
Коля с Окто синхронно перегнулись через поручень.
Внизу, задрав головы, стояли нахальный майор Мясников и лётчица Юно с коричневым бумажным пакетом. Девушка помахала рукой и, кажется, улыбнулась. Мясников весело закричал:
— Давай сюдой, лейтенант! То есть сюда давай.
— Ага, — сказал легионер, — наконец-то.
Он перекинул ногу через балку и ухватился за трос.
— Первое время продержимся относительно легко, — доверительно сообщил десантник, просовывая пальцы другой руки в металлическую рукоятку закреплённого на тросе карабина. Коля внимательно следил за его действиями, — Владыка Сталин ещё пехоты подкинет, скоро танки высадим. Авиация нам пока вообще не страшна.
Ещё бы, решил Половинкин, тут эта самая плазма кругом — погорит у Гитлера вся авиация, за милую душу.
— Будем жить! — сказал Окто, кузнечиком спрыгивая с крыши, и пронёсся по тросу, весело дрыгая ногами. Коля проследил за его полётом взглядом и упёрся глазами в Юно.
«Советский человек ничего не боится», — подумал Половинкин, нащупывая второй карабин.
Никакого нет смысла жить, если даже не пытаешься научиться летать.

ГЛАВА 18
Одинокая твилекка желает познакомиться

— Нет, мой фюрер, направленная передача сейчас возможна только с использованием коротких радиоволн — в диапазоне от десяти до ста метров. А эти волны объекта «Слейпнир» достигнуть не в состоянии, потому что отражаются от термосферы.
— Что ещё за сфера?
— Это слой атмосферы, начинающийся примерно в восьмидесяти километрах над землёй. Или выше. Воздух на такой высоте сильно ионизирован… заряжен, — быстро поправился Каммхубер, — он как бы превращается в зеркало для коротких волн.
— Что значит «зеркало», генерал? — раздражённо осведомился Гитлер. — Как прозрачный воздух может вдруг сделаться «зеркалом» для прозрачных же лучей?
Круглое лицо Каммхубера на мгновение утратило выражение предельной почтительности. Но только на мгновение.
— Радиолучи невидимы, мой фюрер, — с большой убеждённостью произнёс он, — поэтому только логично, что и зеркало у них невидимое.
Объяснение, казалось, удовлетворило Гитлера. Он вяло взмахнул рукой, приказывая продолжать.
— На определённой высоте частицы воздуха обретают электрический заряд, — сказал генерал, — как расчёска, например. Радиоволна подлетает — и отталкивается.
— Так пошлите побольше волн, — язвительно предложил Гитлер, — промышленность Рейха как-нибудь в состоянии произвести столько волн, сколько потребуется для связи с богами.
— Гениально, мой фюрер! — в благоговейном изумлении внятно прошептал Каммхубер. Фюрер слабо улыбнулся, но генерал темпа не сбавлял. — Да, но ведь основная проблема не только в том, что лучи отражаются от ионосферы. Главная беда, что отражённая передача может быть перехвачена радиостанциями противника. Если мы пошлём больше лучей — то и отразится больше.
Фон Белов посмотрел на своего фюрера. С начала крестового похода против большевиков Гитлер почти всё время пребывал в приподнятом, возбуждённом настроении, но в последние дни снова начал жаловаться на боли в груди. Позавчера на заседании Верховного главнокомандования Вермахта генерал Кейтель опять выступил со своей нелепой критикой плана «Барбаросса», и Гитлер неожиданно схватился за сердце. Теодор Морелль, личный врач фюрера, отпоил его какими-то своими сомнительными пилюлями, но ужас все пережили немалый.
Чёртов Кейтель. Да, наступление на востоке идёт чуть медленнее, чем планировалось. Проклятые русские монголы дерутся неожиданно упрямо, как будто воюют по собственной доброй воле — хотя всем известно, что их гонят на убой жидобольшевистские комиссары. Конечно, против вермахта им не устоять, любые затруднения лишь временные. Никто ведь и не ожидал весёлой прогулки, верно? Это война, чёрт побери! Мы солдаты!
Адъютант горделиво расправил узкие плечи. «Я тоже солдат, — подумал он, — хоть и не на фронте». Это очень удобно: не надо гнить в траншеях, не надо пачкать штаны под злыми большевистскими пулями — зато потом можно будет написать мемуары, как мы спасали мир от красной заразы.
Мы спасали, все вместе. Каждый, кто ненавидит СССР — тот на стороне Третьего рейха. Каждый, кто против Сталина — тот с Гитлером. Все порядочные, рукопожатные люди мира сейчас в наших рядах, под знаменем великого фюрера.
— Так пошлите, как там, длинные волны, — вяло сказал великий фюрер, — или у вас только короткие есть?
Каммхубер уважительно склонил голову, признавая гений.
— Да, мой фюрер, это блестящее решение. Для связи на больших расстояниях наиболее выгодными действительно являются длинные волны, от километра до десяти.
— И насколько далеко от земли расположен «Слейпнир»? — поинтересовался Гитлер.
— Порядка тридцати шести тысяч километров, мой фюрер. Для длинных волн это не предел, они в состоянии обогнуть весь земной шар… но тут возникает совсем иная проблема, — аккуратно хлопнул себя по лбу генерал, — ведь направленной передачу сделать уже не получится, а перехватить её смогут не только в Москве, но и в Америке.
— Меня не интересуют эти утомительные подробности, Каммхубер, — безразлично проговорил фюрер, ощупывая грудь, — мне нужен результат. Скажите прямо: Вы не в состоянии обеспечить секретность радиосвязи с аппаратом пришельцев?
Генерал молча развёл руками.
Гитлер насупился и тоже помолчал.
— Вы вообще уверены, что они пользуются радио? — произнёс он наконец. — Всё-таки… кто знает, а?
— Обитатели «Слейпнира» несомненно используют радио, мой фюрер. Мы постоянно принимаем сигналы регулярного характера, хотя и не можем их пока расшифровать.
— Цузе? — рассеянно осведомился Гитлер.
— Так точно, мой фюрер. Но результатов пока нет, наши вычислительные возможности явно недостаточны.
— А какие возможности у вас достаточны, а, Каммхубер? Вы не можете толком перехватить передачу, не можете сами связаться с кораблём. Боги, Каммхубер, боги разговаривают с германским народом! А мы не понимаем, что они пытаются нам сказать!
Гитлер неожиданно замолчал и глубоко задумался. Присутствующие ждали: Каммхубер терпеливо, фон Белов — в предвкушении очередного откровения.
— Генерал, — сказал фюрер, поднимая отёчное лицо, — как же вы принимаете сигналы от корабля, если там эта самая ионосфера? Какой длины их радиоволны, а?
Каммхубер, казалось, ждал этого вопроса.
— Мой фюрер, «Слейпнир» вещает в широком спектре, — сказал он, выкладывая очередной пакет с бумагами, — мы предполагаем, что длины волн располагаются в диапазоне от одной десятой миллиметра до десяти метров. Такое ультракороткое излучение свободно проходит через ионосферу. Кроме того, разнообразие сигналов свидетельствует о разнообразии и приёмопередающих устройств.
«Неплохо подготовился дружище Каммхубер, — с известной долей зависти подумал фон Белов. Впрочем, Йозеф всегда был такой, ещё с Липецка: шнапсом не пои — дай поковыряться в железяках. Надо с ним дружить, да, надо дружить. Всегда надо дружить с теми, кто в фаворе. Земля ведь такая маленькая, а свободный мир стоит на разумной предприимчивости, верно? Раз уж старина Йозеф так внезапно приподнялся…
И очень удачно, что нет необходимости самому возиться со всеми этими очкариками: математики, химики, врачи… прочие академики. Гнилой это народец, все время что-то думает — а о чём он там думает? Человек должен быть прост и понятен. Как можно доверять тому, кто всё время думает?
Конечно, если это не фюрер, — спохватился фон Белов. Фюрер — это голова. И сейчас ему понадобились профессоришки. Вот ведь какая занятная штука: в мирное время хороши люди простые и понятные, а в дни великих потрясений, как припрёт, сразу становятся нужны учёные да технари, чёрт бы их побрал. Главное — заставить их служить Рейху».
— Так точно, мой фюрер, — продолжал Каммхубер, — мы можем поставить ультракороткие волны на службу Рейху, работы над созданием космического передатчика уже идут. Вот список необходимых ресурсов и график финансирования.
— Белов! Как там, не мечтайте же, возьмите бумаги.
Гитлер растёр набрякшие веки.
— Мне нужны результаты, генерал, результаты. Судьба Германии зависит от нашей возможности договориться с пришельцами.
Он неожиданно хлопнул рукой по столу.
— И хватит об этом! Какие новости из Белоруссии? Что говорят эксперты?
— Эксперты подтверждают: сбитый самолёт идентифицирован как неизвестная модель, предположительно — инопланетного происхождения. В районе крушения в настоящее время идут бои с выходящими из окружения частями Красной Армии.
— Кто там сейчас? Хауссер, кто? — От сонливости Гитлера не осталось и следа. — Аппарат должен быть захвачен, немедленно!
— Мой фюрер, я руковожу только исследовательской частью проекта. Сейчас у нас нет на это сил.

— У меня нет на это сил, Таус! — твилекка почти плакала. — Я так больше не могу!
Игнази оторвал от себя девушку, грубо отшвырнул её к переборке.
— Старший медтехник Гесура! — прошипел он почти с ненавистью. — Немедленно возьмите себя в руки.
Ваая закрыла лицо ладонями. Лекки беспомощно поджались.
— Таус!..
Наверное, слишком много всего свалилось на капитана за последнее время. Накопившееся раздражение рано или поздно должно было прорваться.
— Тварь! — сдавленно зарычал он, подступая с девушке с поднятыми кулаками. Невысокая хрупкая твилекка настолько затравленно сжалась перед ним, что он сразу опомнился и отшагнул назад. В её расширенных зрачках криво ухмылялось злобное чужое лицо.
— Старший медтехник Гесура, — почти не срывающимся голосом произнёс Таус, — я вам не «Таус»! Извольте обращаться к своему капитану согласно корабельному Уставу.
Он с омерзением одёрнул безнадёжно испорченный китель. Какого хаоса капитан корабля должен сам лазить по энергоблокам, отсекам вычислительных массивов и химических служб, вникать в проблемы туповатых ремонтных дроидов и их не менее тупых операторов? Это не его дело, и он всякий раз напоминал себе об этом — но всякий раз переступал через собственное твёрдое намерение ограничиваться лишь сбором сведений для отчётов Лорду Вейдеру и общим руководством.
Всё было неправильно, всё было не так.
Из грамотных техников оставался, пожалуй, один Двуул, которого, откровенно говоря, Таусу частенько хотелось пнуть ногой — чтобы не пачкать рук. Поганый родианец дело знал — этого не отнимешь, — но говорил тонким голосом и нараспев, постоянно лыбился своей дыхательной трубой, будто плавал в каком-то нездоровом наркотическом полузабытьи. Да и вообще…
Сорок стандартных минут назад Двуул, всё так же идиотски щерясь, сообщил ему, что ввести в строй турели главного ряда решительно невозможно: нет ни оружейных кристаллов, ни достаточного количества силовых сфер для обеспечения номинального режима работы энергосистемы.
Восстановление-то кристаллов как раз особой проблемой не являлось. В этой звёздной системе как минимум два газовых гиганта могли предоставить Империи неплохие друзы нужного типа. Для небольшой планетологической экспедиции не потребуется даже челнок с гипердвигателем, хватит обычного грузовика и десятка модифицированных дроидов. Да и на Земле, если поискать, наверняка что-нибудь найдётся — это просто местные дикари не обладают технологиями глубинного бурения, потому и вынуждены довольствоваться месторождениями, находящимися в верхнем слое планетарной коры. О чём говорить, если они не в состоянии даже, например, пригнать на орбиту небольшой тяжёлометаллический планетоид?..
Впрочем, напомнил себе Таус, пусть Земля и не могла похвастаться выдающимся минеральным богатством, но актиноидов и на ней было в достатке — их месторождения чётко наблюдались на экранах геоанализаторов, как и рудные, и углеводородные залежи. Местные разумные просто не владели нормальными энерготехнологиями, потому и вынуждены были опираться на теплоту, выделяемую при окислении горючих материалов атмосферным кислородом — примитивные печи, двигатели внутреннего сгорания…
Да, восстановить силовые сферы здесь будет непросто, вздохнул Игнази. Раздражение улеглось, он чувствовал лёгкий стыд перед испуганно застывшей в углу твилеккой.
— Мы все сейчас в одинаковом положении, — сказал он, глядя ей в переносицу, — как бы ни было тяжело, необходимо честно служить Императору. Вы меня понимаете, Гесура? Служить Императору.
— Я понимаю, — чуть всхлипывая, ответила твилекка, — служить Императору…
— Вот и хорошо. Соберитесь, отдохните, если надо.
— Та… капитан?
— Слушаю, старший медтехник.
— Я… я действительно очень устала от необходимости, а потом… нельзя ли… как долго ещё это будет продолжаться, капитан?
— Столько, сколько потребуется, — твёрдо ответил Таус, — мы должны выполнить свою миссию. Вы не должны думать ни о каком «потом». И не смейте больше вылавливать меня по коридорам. Вам понятно?
Лекки дёрнулись, девушка сдавленно кивнула, шмыгая розовым носом. Даже после нервного срыва она выглядела привлекательно.
Поганый, по-га-ный родианец, подумал Игнази.
Может быть, всё дело в простом одиночестве. Может быть, даже очень красивым девушкам случается остаться среди такой беспросветно-пустой серости, что после неё покажется избавлением любая тьма, даже эта зелёная, пучеглазая, горбоносая родианская погань. Может быть, мы каждый день сталкиваемся в отсеках, вместе заходим в турболифты, торопливо обмениваемся информацией на оперативках — но чем больше у нас оснований для сближения, тем старательнее и надменнее отгораживаемся мы своим капитанским статусом, потому что нельзя ведь просто открыть себя для другого разумного, ведь открытость — это первый шаг к отношениям, а отношения — это ведь работа, каждодневный честный труд, а ведь проклятый непокорный корабль не оставляет сил больше ни на что, и пока ты как дурак столбом стоишь посреди коридора и никак не можешь наиграться в свои чёртовы статусы, милая заплаканная девушка принуждённо улыбается тебе искусанными сиреневыми губами и уходит вниз, на технические палубы.
Он стряхнул оцепенение.
— Идите, старший медтехник. Куда вы там собирались?
— В первый ремонтный отсек… — ответила твилекка, отводя глаза. Да, знакомством с Двуулом она явно не гордится, с некоторым брезгливым удовлетворением подумал Таус. — Капитан, может быть… поговорить с Лордом Вейдером? Мы могли бы…
— С Владыкой я разговариваю сам, — произнёс Игнази, надменно выпрямляя спину, — идите.
Он проводил её суровым капитанским взглядом — сиреневая кожа чуть блеснула в падающем из панорамы холодном свете. Поправил обшлаги мундира, вздохнул и шагнул в сторону гравинуль-шахты. Большинство турболифтов, даже грузовых, пришлось отключить — не хватало питания. Неважно, капитан ты или простой медтехник — прыгай. Часть менее используемых палуб тоже была законсервирована, чтобы сэкономить ресурсы систем жизнеобеспечения, благо обеспечивать им приходилось куда меньше штатного состава разумных.
«Благо».
Губы Тауса исказила кривоватая усмешка.
Благо — это такое… относительное понятие. Сейчас одно, через минуту — совсем другое, словно какой-то невидимый подлый зверёк переключает в голове каналы. Неважно, капитан ты или простой медтехник — наверное, такой зверёк есть у каждого разумного. У тебя свои задачи — у него свои.
Капитан привычно ухватился за скобы гравитроса, и, отталкиваясь носками заляпанных копотью форменных сапог, упал в шахту. Он уже почти опаздывал на очередное совещание в Резервном оперативном центре.
Гесура хорошо справлялась со своей задачей, подумал Таус, поджимая ноги. Но теперь она становится проблемой. У всякого инструмента свой срок службы.

— Уже три полных круга, Лорд Вейдер. Почти три, — поправился Банну, — мне оставалось четыре месяца.
— Это немалый срок, флаг-капитан, — пророкотал Вейдер, рассматривая досье, — почему вас назначили на «Палач»?
— Адмирал Криф забрал меня с Фондора на время своего промежуточного назначения.
— Вы были друзьями?
— Мы были знакомы ещё по Академии, Лорд Вейдер, — пожал плечами Банну, — нельзя сказать, что дружили. Я никогда не рвался сделать высокую карьеру.
Свист сухого дыхания сделался резче.
— А Криф?
— Он был карьеристом, — спокойно ответил старик, — но добивался своего не интригами, а службой. Его многие уважали.
Вейдер отшвырнул планшет. Тяжёлые кулаки сжались на подлокотниках кресла.
Надо признать, этот дряхлый флаг-капитан не трус. И не дурак. Жаль, что он так стар и годится только для флимсипластовой работы. Бывает работа для стариков, бывает работа для молодых — потому что нельзя вечно опираться на стариков. Рано или поздно тащить на своих плечах Империю всё равно придётся молодым, а это означает, что старики должны успеть научить их, как не напрасно дожить до старости.
— Что вы думаете о капитане Игнази?
Банну на мгновение задумался.
— Его план неосуществим. Мальчик старается, но невозможно взять требуемые ресурсы из вакуума. Мы не сможем поддерживать функционирование системы жизнеобеспечения достаточно долго, чтобы провести восстановительные работы имеющимися силами ремонтных дроидов и техперсонала.
— Полковник Септен?
Легионер, как всегда занимавший облюбованное место у дальнего торца стола, неторопливо повернул голову. Два шлема встретились тем, что заменяло им глаза.
— Поддерживаю мнение флаг-капитана, — коротко ответил штурмовик.
Подлокотники кресла Владыки ситха жалобно затрещали.
— Какова ситуация на поверхности?
— Группа капитана Окто контролирует район крушения, — вокодер штурмовой брони был совершеннее, чем у Вейдера, но голос полковника всё равно звучал грубо и безжизненно. — Диверсионное подразделение Владыки Сталина выход осуществило, порядок боевого взаимодействия установлен. В настоящее время огневого контакта с противником нет. Огневой контакт предполагается в течение ближайших стандартных суток. Высадка предполагаемого к эвакуации гражданского состава на занимаемую противником территорию не рекомендована. Доклад окончен.
Тяжёлый плащ взметнулся на фоне панорамы, закрывая звёзды и край земного диска.
— Я намерен вернуть «Палач» в строй любой ценой, — глухо произнёс Вейдер. — Мы используем все возможности и ресурсы, какие способна предоставить эта система. Организация производственной базы на поверхности — необходимый шаг.
Легионер поднял голову.
— Нам следовало выбрать другую сторону в планетарном конфликте, — тем же безжизненным голосом произнёс он, — согласно собранным сведениям, промышленные возможности Державы Рейх превышают промышленные возможности Державы СССР.
— Зачем нам их промышленность? — кашлянул Банну. — Нам нужна только литосфера, а на территории Державы СССР вести добычу полезных ископаемых намного проще.
Полковник не обратил на возражение старика ни малейшего внимания.
— Кроме того, — продолжал он, уверенным движением руки толкая по поверхности стола свой оперативный планшет, — согласно предоставленным капитаном Окто изображениям, в составе оборудования диверсионного подразделения Владыки Сталина имеется приёмопередатчик на гиперволнах. Это даёт основания предполагать наличие связи между Державой СССР и мятежниками либо иной враждебной Империи стороной. Доклад окончен.
Заранее включённый планшет проскользил через весь стол и остановился точно перед Вейдером. Тёмный сита молча рассматривал снимки.
«Это объяснило бы всё, — подумал он. — И неизвестную планету, и невозможность определить координаты её звёздной системы. И неправильную Силу, и разумных, выбирающих в ней такие странные пути».
Когда собственный путь забросил его на орбиту Земли, он заключил вынужденный союз с Державой СССР и теперь лихорадочно пытался отремонтировать «Палач», хотя координаты точки гиперперехода по-прежнему оставались загадкой — а значит, некуда возвращаться и незачем спешить. Нет, себе лгать нельзя: он делает это из страха, ледяного пустого страха, спасением от которого раньше была его бесконечная тёмная ярость.
И воля Императора, всегда воля Императора.
Император пролагал путь — Вейдер шёл по этому пути. Потому что остановиться, задуматься о пройденном, попытаться выбрать свой собственный путь было бы куда страшнее, чем шагать дальше.
«Для Палпатина я всегда был только рабом, — подумал тёмный ситх, впервые в жизни оказавшийся в одиночестве.
Кто я для Владыки Сталина?
Если желтоглазый ситх действительно тот, за кого себя выдаёт».
Он до сих пор не почувствовал в кремлёвском властелине ни капли лицемерия. Сведения от агентов на поверхности неизменно подтверждали: Сталин исповедует то, что проповедует, до буквы храня верность заключённым договорам. Казалось, в его сознании вообще нет места лжи.
Сознание способно к изменению.
Достаточно опытный Мастер Ордена способен перестроить чужое сознание так, что его носитель не заметит разницы и станет исполнять приказы своего тайного повелителя, как если бы они были его собственными желаниями. Джедаи очень любят рассуждать о свободе и демократии, но почему-то всякий раз оказывается, что свободным они готовы признать лишь того, кого уже превратили в своего раба.
Могло ли сознание Владыки Сталина быть незаметно порабощено эмиссарами Ордена? Если Земля — одна из тайных планет Альянса, то уйти с её орбиты «Палачу» уже не позволят. Останется только до конца выполнить свой долг перед Империей, прибегнув к последнему средству.
Хорошо, что большая часть легионов осталась на Фондоре. Для истощённой бесконечной войной Империи нелепая гибель таких прекрасных солдат оказалась бы ощутимым ударом, а Вейдеру сейчас было жаль терять даже стариков вроде Банну.
Он поднял взгляд, успев заметить лёгкую улыбку, мелькнувшую на тонких губах флаг-капитана. Старик вытянул морщинистую шею и тоже разглядывал планшет.
— Никаких посторонних гиперпередач в этом пространстве нашими сенсорными массивами до сих пор не зафиксировано, полковник, — неожиданно сказал Банну, улыбаясь уже совершенно уверенно и указывая на снимки, — а это — самая обычная радионика, просто примитивная. Видывал я и такую на отсталых планетах.
Штурмовик высокомерно промолчал.
За грубой маской шлема Лорд Вейдер прикрыл свои искусственные веки.
«Этот старик с его опытом может оказаться более эффективным инструментом, чем я предполагал, — подумал тёмный джедай. — Но что для Владыки Сталина я сам?»

ЧАСТЬ VII
Легионы просят огня

ГЛАВА 19
Малая земля

— Нет, Лаврентий, этого гнилого пса я прикажу возить по Москве в железной клетке, на потеху пролетариату.
Вот такого Сталина опасался даже Берия.
— Сначала надо победить в войне, — осторожно заметил Лаврентий Палыч.
Иосиф Виссарионович поудобнее устроился в низком плетёном кресле, в окно веранды посмотрел на сад. Одинокий фонарь светил тускловато, но тёплая летняя ночь ещё не успела сделаться непроницаемой.
— Мы победим, — спокойно сказал Сталин. — Сейчас мы во тьме, и тьма будет становиться только гуще. Но долго тьма не продлится.
Он помолчал.
— Исход военного противостояния с Германией был решён в день нападения на нас. Вся гитлеровская стратегия построена на ожидании, что советская власть дрогнет под первыми же ударами, согнётся и побежит. Гитлеровская стратегия не учитывает, что советская власть держится на большевиках с опытом Гражданской войны, когда контролируемая нами территория порой сокращалась до размеров Московского княжества. И эта власть опирается на поддержку нашего народа, всего народа. Невозможно запугать такую власть, невозможно победить такой народ.
— Есть и предатели.
— Конечно, есть предатели, — усмехнулся Иосиф Виссарионович. — Есть предатели, есть шпионы, есть пособники врага. Помнишь, что говорил Преображенский: в любом сколь угодно здоровом организме есть больные клетки. Если дать им волю, эти клетки будут громче всех вопить, как страшно болен организм — хотя именно они и разлагают организм своей гнилью. Нам нельзя болеть, Лаврентий.
Берия молча кивнул.
— Как Нино? — спросил Сталин, помешивая ложечкой чай.
— Спасибо, Иосиф Виссарионович, поправляется.
— Переехать так и не согласилась?.. Ну ладно, упрямая вы семья — все одинаковы.
Лаврентий Палыч тихо рассмеялся:
— «Все счастливые семьи…»
— «Судьба ненавидит счастливых», — с грустной улыбкой ответил Сталин.
«Да, — виновато подумал Берия, — по части цитат с ним сложно соревноваться».
— Так что, советский народ был просто слишком счастлив? — спросил он, выбирая в сахарнице кусочек поскромнее.
Иосиф Виссарионович откинулся в кресле.
— Счастье — это не состояние, не точка на графике. Счастье — процесс непрерывный.
— Богданов, — с удовольствием прокомментировал нарком.
— Богданов, — согласился Сталин. — А процессом необходимо управлять, иначе любое достигнутое состояние относительно быстро может быть изменено в худшую сторону. Пройдёт время, партия утратит бдительность, постепенно верх в процессе управления возьмут скрытые враги. Потом скрытые враги превратятся во врагов открытых, потому что в исторической перспективе скрытое неприятие строя непременно перерождается в явную враждебность. Потомки сегодняшних предателей будут кричать о зверствах большевиков. Знаешь, почему, Лаврентий?
Нарком покачал умной лысеющей головой.
— Потому что сегодня мы побеждаем, Лаврентий. А им непременно захочется победить завтра. И единственный способ отбить у них это желание…
Он замолчал. Берия молчал тоже. Всё было ясно и так.
— Иосиф Виссарионович, — сказал наконец нарком, — нельзя всё время закручивать гайки. Надо, чтобы вас любили, а не боялись.
Сталин посмотрел на него с большой иронией.
— Я плевать хотел на такую любовь. Дело не в любви, а во времени. Сколько у меня жизни осталось? Десять, максимум пятнадцать лет. Если я не буду давить, не буду, как ты говоришь, зверем — ничего не достигну. Если любовью действовать, на это уйдёт сто лет, а без меня вы ни хрена не сделаете. Пойми же ты: я гайки не закручиваю, я их подтягиваю. А если их не подтягивать, машина очень быстро развалится. Управление — процесс непрерывный.
Он сердито звякнул подстаканником.
— Ленин нередко говорил, что революционеров трудно взять дубьём, кулаком, но их иногда очень легко берут лаской. Эту истину, сказанную Лениным, никогда не следует забывать.
— Забываем, — подумав, согласился Берия, — но теперь-то о какой ласке речь идёт? Война ведь.
— Лаврентий, я тебе умную вещь скажу, только ты не обижайся. Нам выгодна эта война.
Нарком сперва удивлённо вскинулся, потом, кажется, понял.
— Вторая, а затем?.. — медленно произнёс он.
— Ты видишь иной выход?
Берия так же медленно покачал головой.
— Нас возненавидят.
Иосиф Виссарионович усмехнулся.
— Для меня не существует ни партий, ни интересов, кроме интересов государства, а при моём характере мне тяжело видеть, что дела идут вкривь и вкось и что причиной тому небрежность и личные виды. Я желаю лучше быть ненавидимым за правое дело, чем любимым за дело неправое.
Эту тоже явную цитату Лаврентий Палыч не распознал, но Сталин продолжал:
— После войны Запад объединится против нас куда серьёзнее, чем сегодня Гитлер сплотил Европу. На открытое противостояние они решатся лишь в том случае, если получат какое-либо передовое оружие и при этом будут совершенно уверены, что нам нечем ответить. Они станут давить нас постепенно, подтачивать наши силы и веру в нашу победу. Суммарные ресурсы Запада превосходят наши ресурсы. Сильнее всего нам не хватает людей. Нам нужны люди, Лаврентий. России не хватает русских.
— Мы понесли слишком тяжёлые потери в приграничном сражении, — заметил Берия. Он, как и Сталин, серьёзно переживал поражения первых дней войны.
— Да, мы недооценили силу военной машины Германии, её целеустремлённость и боевой опыт. Но и Гитлер недооценил нашу силу, нашу целеустремлённость и нашу готовность овладевать передовым боевым опытом. Вопрос теперь не в том, чтобы победить в войне. Вопрос в том, чтобы победить с наименьшими потерями. России страшно не хватает русских, Лаврентий.
Нарком поёрзал в кресле.
— Это зависит только от времени, — сказал он, незаметно разминая затекшие ноги, — но нет уверенности, что это время нам предоставят.
— Да, — прищурившись, сказал Сталин, — товарищ Шапошников отмечает, что наступательные действия немцев утратили сосредоточенность.
— Если они уже знают…
— Что разведка?
— Пока нет сведений, но это было бы логично.
— Ускорить.
— Товарищ Судоплатов предлагает играть вторым номером, — возразил Берия, — я поддерживаю. Активность противника нам и так скажет достаточно много, зато не придётся подставлять своих людей.
— Пожалуй. — Сталин поднял стакан, поморщился: чай почти остыл. — По времени мы идём с запасом, а Гитлер парень горячий — не утерпит, начнёт суетиться. Жаль, не удалось волкодавов твоих на орбиту забросить.
— Не думаю, Иосиф Виссарионович, — пожал плечами нарком, — союзники уже достаточно сильно на нас завязаны, им смысла нет менять флаги.
— Пожалуй, — повторил Сталин. — Что с городком? Место согласовали?
Берия чуть замялся.
— Говори, Лаврентий, не томи, — добродушно сказал Иосиф Виссарионович, — Москву мы немцу не сдадим ни при каких обстоятельствах.
— Тогда там же, товарищ Сталин, в Балашихе. Резервная площадка в Саратове. Пока собрали времянки, к осени поставим нормальные домики. Охрана сформирована.
— А с материалами что?
— Четыре партии уже получили, — кивнул Берия, — и часть документации. Космодром прекрасно справляется. Их челнокам ведь даже покрытие не требуется: мы землю просто утоптали — «Титаны» принимаем без каких-либо сложностей.
Наркому очень нравилось произносить новое, но уже прочно вошедшее в его лексикон слово — «космодром».
Иосиф Виссарионович покосился на него, оглаживая усы:
— Кто работает по теме?
— Пока товарищ Патон разбирается, послезавтра химиков подключим.
Сталин удивлённо поднял бровь.
— Перевод займёт некоторое время, — пояснил Лаврентий Палыч.
Сталин кивнул.
— Роботы?
— Роботов мы загнали в ангар и отключили, — сразу же развёл руками Берия, — обеспечить секретность пока было бы невозможно. Сами понимаете…
Иосиф Виссарионович понимал. Роботы союзников действительно производили впечатление.
— Нет, — возвратился он к больной теме, — даже малейшая утечка информации сейчас недопустима.
Берия внутренне поёжился.
— Товарищ Сталин, если Лорд Вейдер действительно не в состоянии сейчас отвести «Палач» на орбиту над территорией СССР, то, нет сомнений, в Берлине уже имеют некоторое представление о наших новых союзниках. Главное, что полным знанием…
— Знание — дело наживное, — резко оборвал Сталин, — если его нет сегодня, то оно будет завтра. Мы не можем позволить противнику овладеть этим знанием прежде, чем сами освоим новые возможности.
— Большинство технологий союзников достаточно сложны, — начал было Берия, отчётливо понимая, что спорит уже по инерции.
— Да ты посмотри на них, Лаврентий, — твёрдо сказал Иосиф Виссарионович, подразумевая инопланетных союзников, — просто посмотри внимательно. Чем они могут удивить нас, большевиков? Техникой?
Он хлопнул ладонью по подлокотнику кресла, словно подзывал расшалившегося пса.
— Говорят, что трудно овладеть техникой. Неверно! Нет таких крепостей, которых большевики не могли бы взять. Мы решили ряд труднейших задач. Мы свергли капитализм. Мы взяли власть. Мы построили крупнейшую социалистическую индустрию. Самое важное с точки зрения строительства мы уже сделали. Нам осталось немного: изучить технику, овладеть наукой. И когда мы сделаем это, у нас пойдут такие темпы, о которых сейчас мы не смеем и мечтать. И мы это сделаем, если захотим этого по-настоящему! Если мы захотим этого по-настоящему, то нас некому и нечем будет остановить. Если потребуется, мы дойдём до Берлина, до Парижа, затем дотянемся и до звёзд.
Берия поднял глаза к небу. Со сталинской дачи звёзды казались маленькими и близкими, как Париж — «скучным и некрасивым».
— Дело это, конечно, не лёгкое, но вполне преодолимое, — продолжал Иосиф Виссарионович. — Наука, технический опыт, знания — всё это дело наживное. Сегодня нет их, а завтра будут. Главное тут состоит в том, чтобы иметь страстное большевистское желание овладеть техникой, овладеть наукой. При страстном желании можно добиться всего, можно преодолеть всё.
Берия подумал, что на самом деле Париж город красивый. Несправедливо считать его скучным только потому, что он пока чужой. Дойдём — развеселим обязательно.
А звёзды… что звёзды. Никуда они не денутся.
Да и роботов, если потребуется, брать со стороны не будем. Воспитаем в своём коллективе.
В ночной тишине раздался негромкий довольный смешок. Он посмотрел на Сталина. Тот улыбался в усы.
— Взбодрился, Лаврентий? — лукаво спросил Иосиф Виссарионович. — Ну, пора и за работу. Что там у тебя было по Малой земле?

— Дневников на войне я не вёл, — сказал Мясников, оглаживая брови. — Но огненные дни и ночи не забыты.
Половинкин с уважением посмотрел на майора.
— Испанская? — спросил он тоном знатока.
— Испанская… что испанская, — с иронией ответил майор, потирая шрам на подбородке, — как будто в наше время честному человеку и проявить себя негде.
— Финская, испанская, а где ещё-то? — Коля немного подумал и с удовольствием процитировал: — Молодое Советское государство проводит миролюбивую внешнюю политику.
Мясников даже крякнул, морща переломанный нос.
— Ты, лейтенант, головой подумай для разнообразия. Мы-то, может, молодые и миролюбивые, а вот они, — майор махнул рукой на запад, — старые и злобные. И место своё хоть как-то понимать начинают, ежели их гвоздить с утра до вечера. Так что, Коленька, si vis pacem — para bellum.
На последних словах Окто, с любопытством слушавший беседу, немедленно вскинулся:
— Лейтенант, что сказал майор?
Ага, подумал Коля. Выходит, не такие-то вы и всезнайки, товарищи пришельцы, — иностранных слов не понимаете. Хотя, конечно, ничего нет стыдного не знать, стыдно — не учиться.
А учились легионеры, прямо скажем, на совесть, от души. Само собой, в этом деле сильно помогали их продвинутые средства связи и прочие электрические чудеса: бывало, вот только что он каких-то твоих слов не понимает, а потом голову так набок наклонит, будто к чему прислушивается, — и раз, всё ему уже ясно, и даже эти самые слова употребляет только что не грамотнее тебя самого.
«Да, — подумал Коля, — с энциклопедией над ухом любой дурак за умного сойдёт. А если не совсем дурак, да ещё в этой самой энциклопедии научен ковыряться — так и вовсе. Вот только ум определяется не количеством книг под рукой и даже не объёмом забитых в башку знаний, а умением на основе этих знаний делать верные выводы.
Ну и пролетарским чутьем, само собой. Потому что будь ты хоть сто раз профессор, а без пролетарского чутья цена тебе — ноль.
А, кстати, и проявим», — решил Коля, честно разводя руками перед ожидавшим ответа Окто:
— Я, товарищ капитан, сам нихт ферштейн.
Вот теперь Окто кивнул, немецкие слова явно понимая. Половинкин сделал мысленную пометку — никогда не знаешь, какие мелочи могут пригодиться, хотя бы и умникам в штабе. Прямо скажем, впечатление десантники производили очень приятное, но Коля все-таки служил в НКВД, а в училище бдительность вбивали накрепко. Вот так однажды старшина Вороватов подсунул ему какую-то бумажку на подпись, Коля не глядя подмахнул — а это оказался рапорт с просьбой объявить ему, Половинкину, три наряда вне очереди.
Не выручили иголочки-то.
Ржали над простоухим Колей всей казармой, да и сам он ржал — славный вышел урок. Но тогда-то была просто учёба, а здесь, в тылу врага, всё по-настоящему. С новыми союзниками-друзьями ссориться было, прямо скажем, никак нельзя. Половинкин, и вообще замечавший за собой свойство сосредотачиваться и суроветь в сложных жизненных обстоятельствах, молча делал, что пришлось. Майор Куравлёв, конечно, по-своему молодец — не позволил молодым красноармейцам растеряться в плену, да и в целом грамотный. Но только глупо от начальника склада вещевого довольствия ожидать особой бравости. Тем более что к нему самому, всего лишь лейтенанту — хоть и госбезопасности, — товарищи инопланетяне относились с каким-то особенным отчётливым уважением, какого здесь в лесу никто из землян больше не удостаивался. Вот и приходилось…
С появлением советского осназа Коля вздохнул с большим облегчением. Майор Мясников как-то очень легко и быстро расставил, прямо скажем, сумбурные точки над «ё».
— Так что, — сказал он, отдав честь и крепко пожимая руку Окто, — выходит, ты меня понимаешь, а я тебя нет.
— Так точно, товарищ майор, — вынужденно влез Половинкин, — миниатюрных переводчиков у товарищей союзников больше нет.
«Я могу свой отдать», — хотел он добавить, но особенным служилым чутьём догадался, что Мясникову этого совсем и не надо.
— И капитан, говоришь… — протянул майор, сравнивая полоски на доспехе Окто с рисунком брони рядовых штурмовиков. — Значится, так. Переходите в моё распоряжение. Лейтенант Половинкин — прикреплённым экскурсоводом.
— Кем?! — поразился лейтенант Половинкин.
— Переводчиком, Коленька, голову включай. Капитан, действовать будете автономной группой, смешивать тактики смысла нет. По организации обороны предложение такое, — майор уже доставал миллиметровку, — с рокадой позже разберёмся, а в лесу вот по этой границе устраиваем засечную черту. Берём твоих роботов… что такое засека, знаешь?
Окто машинально кивал, втягиваясь в военный совет. Коля позавидовал уверенности, с какой Мясников принял командирские полномочия. Ясное дело, всё это было согласовано наверху, но всё-таки. Инопланетные десантники, прямо скажем, скромностью в оценке собственных боевых качеств не отличались, словно, кроме войны, их ничто особо не интересовало. Хотя ни заносчивости, ни излишнего внимания к петлицам в легионерах тоже не наблюдалось — просто спокойная деловитая привычка.
Вот и сейчас — несмотря на заявленную Мясниковым автономность земной и союзной групп, каждого из штурмовиков как-то очень естественно взяли в оборот советские осназовцы. Быстро разобрались с общими интересами — кто снайпер, кто разведчик, кто минёр, — быстро принялись эти самые интересы обсуждать, в основном жестами и жизнерадостным армейским гоготом.
Инопланетяне-то наших понимали, а для землян Окто запросил у командования партию портативных переводчиков.
— Через пару дней будут. Конечно, не такие, как у тебя, — заметил он, указывая на Колину серьгу, — проще, конечно. Сам понимаешь, ты-то рангом повыше.
— Да каким рангом? — возмутился Половинкин. — Я ж лейтенанта, считай, с неделю как получил.
Окто присвистнул, смуглое лицо расплылось в улыбке.
— Ты это брось, — заговорщицки произнёс он, склоняясь поближе, — знаем мы, какой ты лейтенант. Но, откровенно говоря — молодец: тебе, может быть, Империей править, а не чваниться. И хочу сказать, что все парни такое отношение тоже очень ценят.
Коля заподозрил, что серьга-толмач снова над ним подшучивает. Он не раз уже замечал, что перевод многих слов и фраз инопланетян оказывается, как бы это сказать, слишком каким-то обыкновенным, очеловеченным — а потому, видимо, не всегда точным. Задумываясь над этим, он пришёл к выводу, что ничего странного в этом нет: если серьга только подсказывает значение отдельных слов, а уж весь текст собирает его собственная голова — то так и должно быть.
Наверное.
Хотя бывали и явные проколы.
— Никакой империей я править не собираюсь, — твёрдо сказал Половинкин, — чтоб я этого, товарищ капитан, больше не слышал, пожалуйста.
— Не услышишь, парень, не услышишь, — засмеялся товарищ капитан, — всё понимаю. А ты, я скажу, настоящий ситх.
У Коли сложилось странное впечатление, что этот диковатый диалог каким-то образом сильно повысил градус доверительности в его отношениях с Окто. Он в очередной раз накрепко наказал себе как следует разобраться в политической ситуации у пришельцев. Ну уж слишком много всего непонятного накопилось.
Легионер как будто услыхал его мысли, потому что решил добавить странного:
— Слушай, — сказал он помявшись, — всё хочу спросить: почему ты всё-таки без меча?
Коля хотел было ответить, что меча у него нет, и вообще, сабли в Красной Армии только у кавалеристов и маршалов, а ещё у моряков кортики, хотя у деда в Саратове и висит на стене наградная шашка — но тут неслышно подошедший со спины Мясников весело спросил:
— Шушукаетесь, лейтенант?
— Никак нет, товарищ майор, — вскочил Половинкин, — вот товарищ капитан меня о мече каком-то спрашивает.
Майор на мгновение задумался, почёсывая надорванную самурайской пулей мочку уха:
— А ты скажи капитану, что энкавэдэшник без меча подобен энкавэдэшнику с мечом, только без меча. Хотя не говори — он и так, вижу, понимает. И хватит пустельгу гонять. Дуй, для разнообразия проверь — как там всё нарезано. Мы с капитаном щас подойдём.
«Да, — подумал Коля, дуя к двум большим листам прозрачного гибкого материала, из которых бойцы прямо на поляне соорудили походный стол. — Всё-таки бывалого человека сразу видно. У такого и с союзниками в отношениях полный порядок, и сало вовремя нарезано».
В животе сладко заныло, словно с поверхности тонко нарезанных ломтиков шпика в него уже начали осыпаться крупные, чуть горчащие кристаллы соли пополам с крупинками молотого чёрного перца. Замечательные товарищи осназовцы захватили с собой несколько головок ядрёного чесноку и даже пару буханок ароматного ржаного хлеба с хрустящей корочкой. От предвкушения заслезились глаза. Половинкин встряхнулся всем телом и ускорил шаг, радостно выходя на поляну.
Крупный пёс с грязно-чёрной свалявшейся шерстью и поджатым хвостом вскинул на Колю виноватые глаза, заскулил и принялся заглатывать ещё быстрее.
— Ах ты!.. — люто, бешено закричал Коля. — Ах ты… Гитлер!
Он обессиленно прислонился спиной к ближайшей берёзке и, чтобы не дать скатиться подлой глупой слезинке, поднял лицо к небу, туда, где на фоне насмешливых облаков возвышалась серая громада уже четвёртого собранного сектора их будущей крепости.
Гитлер облизнулся и неуверенно помахал хвостом.

ГЛАВА 20
Как закалялась сталь

Евгений Оскарович встопорщил знаменитые белые усы и рассмеялся довольно, как большая лысая сова:
— По сварке? Я сейчас, пожалуй, по чему угодно специалист, кроме как по сварке.
— Как прикажете понимать? — резко спросил Берия, останавливаясь в дверях сборочного цеха. Нервный срыв у Патона… только этого теперь не хватало.
Учёный занимался по-настоящему нужным сейчас делом: разрабатывал методы скоростной автоматической сварки металлов, в том числе танковых сталей. Стране нужны были танки, много, много танков — взамен сгорающих на фронтах. Производство бронетехники в СССР отставало от германских объёмов, а ведь помимо того на Третий рейх с радостным повизгиванием работала индустриальная мощь практически всей Европы.
Силы приходилось равнять. Заводы давали танки. Патон давал технологию, которая позволит давать больше танков. Нагрузка — и на заводы, и на Патона — легла жесточайшая. А ведь ему — сколько, семьдесят? Больше? — подумал Берия, осматривая грузную фигуру академика.
— Вы, товарищ Берия, не извольте пока волноваться, — сказал академик, наслаждаясь произведённым эффектом, — мне хоть семьдесят один, а из ума ещё не совсем выжил. Я вам сейчас для волнения иной повод предоставлю, куда более приятный.
Обменялись приветствиями с охраной, удостоверили личность наркома и адъютанта. Патона пустили так, отметил Лаврентий Палыч. Прошли тамбур.
Крыши в цехе не было.
— Ещё не успели, — сказал Патон, приметив недовольство наркома, — харьковчане прибывают, новые цеха буквально с колёс разворачиваем.
Да, подумал Берия, эвакуация промышленности из европейской части страны была резко ускорена: космическая картография неплохо лечила от неоправданного оптимизма. Шапошников утверждал, что стратегические планы противника Генеральный штаб расшифровал с высокой достоверностью, да и оперативные «читает с листа». Всё народное достояние, попадавшее в расчётную зону оккупации, либо вывозилось на восток, либо — за неимением возможности забрать с собой — уничтожалось. Харьковский паровозный эвакуировали на Урал — в Нижнем Тагиле становилось тесновато. Монтаж вывезенных заводов шёл круглые сутки. Всю ночь на выделенных участках территории горели костры, люди, забывая об отдыхе и еде, вкалывали по четырнадцать-шестнадцать часов подряд, иногда и целыми сутками не уходили домой.
Впрочем, расширяться приходилось не только Уралвагонзаводу: на многих предприятиях, где в последние недели довелось побывать наркому, новые цеха возводили примерно так же, как этот сборочный.
— Он не совсем сборочный, — сказал Патон, широко разводя обветренные ладони, — он у нас скорее экспериментальный.
— Показывайте, — вздохнул Берия, оценивая строгий рабочий беспорядок. — Что это у вас тут — дети работают?
— А! — сказал профессор. — И дети тоже. Справляются, не извольте волноваться. Про новые автоматы скоростной сварки вы уж, верно, знаете?
— Знаю, конечно, — рассеянно вздохнул Берия, втягивая носом воздух. В цеху было подозрительно свежо. — Работа такая — всё знать.
Автоматы скоростной сварки в стране внедряли ещё с конца сорокового — первые, весьма далёкие от совершенства. Танкостроители поначалу не очень-то доверяли сварке — предпочитали по старинке, клёпкой. И надёжней, мол, и быстрее. Однако финская быстро убедила их в слабости клёпаной брони Т-28, пришлось даже приваривать к корпусам и башням уже готовых машин дополнительные листы брони.
В массовом производстве такие фокусы, понятно, не проходят. Частый брак, перерасход энергии и материалов, завышенная трудоемкость — да любое, пусть самое малое упущение — оборачиваются значительными потерями. В военное время такие потери и вовсе превращаются в чудовищные.
Война — настоящая, не потешная европейская — требует десятки тысяч танков. Чтобы сварить такое количество корпусов и башен, нужны сотни, тысячи сварщиков. И не простых — а «золотых».
Это в сказках легко: где двое из ларца — там и тысяча. А в реальности подготовка высококвалифицированного сварщика — как, впрочем, любого грамотного рабочего — стране обходится очень и очень дорого. Потому что варить танковую броню — совсем не то же самое, что варить яйца на примусе.
Прекрасная, непревзойдённого качества броня марки 8С помимо живучести и противоснарядной стойкости, к сожалению, обладает скверной свариваемостью — такой вот в ней состав химических элементов. Ещё хуже — микротрещины на швах. Невооружённым глазом их и не углядишь, да и в микроскоп не всякую, а в бою такая трещинка запросто приводит к гибели танка.
«И экипажа», — подумал Лаврентий Палыч, похлопывая рукой по стоящему в стороне корпусу от «тридцатьчетвёрки». Корпус выглядел как-то странновато, но опытный взгляд наркома всё никак не мог ухватить эту странность. То ли слишком ровные сизые разводы на поверхности легированной стали, то ли непривычно гладкие швы?..
Патон ведь разрабатывал методы сварки электрической дугой, под флюсом — чтобы поверхность соединяемых бронеплит не окислялась атмосферным кислородом. Мало того, оказалось, что в сварочную ванну вместе с основным металлом попадает избыток углерода. Вообще-то, он присутствует всегда — важно лишь, чтобы его количество не превышало определённого предела. А когда превышает, углерод смешивается с легирующими элементами, что и приводит к появлению тех самых коварных микротрещин.
Академик предложил интересное решение: в зазор между кромками свариваемых плит заранее закладывалась проволока из малоуглеродистого металла. Часть тепла уходила на её плавление, металл впитывал избыток углерода, а развар кромок уменьшался. Технологию назвали «мягкий шов».
Слово «мягкий» применительно к танкостроению, само собой, не могло не вызвать известной доли скепсиса. Упрямый Патон утверждал, что раз уж диаметр снаряда больше ширины шва, то снаряд, попавший точно в место соединения плит, всё равно встретится с броней и заклинится между кромками. Вязкость бездефектного шва сработает на повышение общей стойкости корпуса.
Казалось бы — экая мелочь.
Но благородное древнее золото редко блестит.
Решение Патона было направлено на изменение не количественной характеристики машины — толщины бронирования или качества стали. Это было изменение качества, структуры танка, самой природы грозной боевой машины.
На полигонных испытаниях швы ручной работы быстро разрушались под ударами бронебойных и фугасных снарядов. Швы, сваренные автоматами, сохраняли целостность корпуса, даже когда сами броневые плиты не выдерживали обстрела.
Это был триумф.
Во всех смыслах. Раньше сборка корпуса Т-34 требовала порядка двадцати часов работы высококвалифицированного сварщика. Новый метод позволял сварить швы за два часа, причём с более высоким качеством. И управлять автоматом мог новичок после недельного обучения — старик, женщина, подросток…
Академик неожиданно выкинул вбок длинную руку, ухватил за плечо пробегавшего мимо пацанёнка с красными заплаканными глазами.
«Нет, — подумал Берия, приглядываясь к парню. — Не такой и мелкий, лет, пожалуй, пятнадцать. Просто щуплый, да ещё и на фоне представительного Патона…»
— Евгений Оскарович? — жалобно уточнил подросток пытаясь протереть глаза рукавом. Патон хлопнул его по руке.
— Опять дуги нахватался? — строго спросил академик.
— Ну так… это…
— Чтоб до утра в цеху не появлялся. Коршунов! Этому заварки — и гони домой. Домой, я сказал!
Он повернулся к наркому.
— Не хотят очки носить, товарищ Берия, — неудобно им, видите ли. А у нас ещё полно ручных работ, вот и гробят глаза. Мы обычно заваркой промываем, да что толку.
— Совсем ведь дитя, — с улыбкой сказал Берия, вспоминая, как взрывал в Мерхеули самодельную пороховую бомбу.
— Дитя, — крякнул Патон, отряхивая широкие ладони, — а работают, между прочим, эти дети получше иных взрослых. И скоро ещё лучше станут, не извольте волноваться.
— Неужто усовершенствовали свой автомат? — заинтересованно спросил Берия.
— Не угадали, Лаврентий Палыч, не угадали, — ответил академик, окончательно делаясь похожим на огромную счастливую рысь, — кое-что получше. Помните, подарочек вы нам присылали? Да, который полимеры.
Лаврентий Палыч, разумеется, помнил.
— Только маску наденьте, — сказал Патон, — раствор иногда брызгает, когда под напряжением. Мы этот метод назвали «диффузионная сварка». Осторожней, здесь рельсы.

— Ох и устал я от этих рельсов. Едешь-едешь, едешь-едешь, едешь-едешь…
«Трепешь-трепешь», — подумал коренастый широколицый парень в военной форме, брезгливо отворачиваясь к проходу. Народ вовсю готовился: как же — Москва!..
Парень особенно не торопился. Кроме потрёпанного вещмешка, собирать ему было нечего.
Настырный собеседник поправил воротник модного зелёного полупальто, с явным превосходством осмотрел скудный багаж военного.
— Что, товарищ сержант, на фронт или на побывку? Я-то в столице не задержусь, заберу своих — и обратно. Трудиться на благо, так сказать. Всё для фронта, всё для победы. А детишкам надо арбузики кушать, правильно я говорю? Арбузики поле-езные. А вы, товарищ сержант, на фронт небось, да?
— Как повезёт, — сухо ответил сержант.
Собеседник понял его по-своему, почмокал сочными губами.
— Ну, может, и повезёт, может, в комендатуру какую пристроитесь или на склад даже.
Он попытался было прикоснуться к руке военного полуинтимным успокаивающим жестом, но встретил взгляд парня и отдёрнул ладошку.
Сержант снова отвернулся. Молодой лопоухий военный, сидящий через проход, понимающе ему улыбнулся. Тоже сержант. Ничего, впрочем, удивительного. Война срывает с мест огромные массы людей — военных, гражданских… и всякую пену вроде вот этого собеседничка в зелёном полупальто.
— Ну ничего, ничегошеньки, — предпринял очередной заход полусобеседничек, — главное — доехали. А то едешь-едешь, едешь-едешь… Вот и вид у вас такой утомлённый, устали, вижу? Ну ничего, отдохнёте: у нас в столице есть где отдохнуть-то, погулять где.
Наотдыхался, сумрачно подумал сержант, с трудом выныривая из этого потока. Так наотдыхался — хоть волком вой. Отличный ведь лётчик… ну, не без огрехов, конечно, но ведь и в инструкторы кого попало не берут. А в инструкторах засиделся — все бывшие курсанты давно немца бьют, а сам всё в инструкторах. На рапорта бумаги извёл…
Стыдно вспомнить, собирался даже напиться, влезть в драку — а там трибунал и в действующую часть. Ну да не довелось. Когда вызвали к начштаба, ведь не шёл — летел. Думал — наконец-то на фронт. Оказалось — осваивать новые самолёты.
Дело, конечно, доброе, нужное. Только ведь осваивать — это значит потом снова учить летать кого-то другого. Кого-то, кто пойдёт на фронт вместо тебя.
— Надо, — сухо сказал помполёт майор Шаталин, переглядываясь с начштаба, — но добровольно. И строго секретно. Большая честь тебе оказана, понимаешь?
Он понимал. Чего ж тут, коли надо.
Тем более — новые самолёты. Наверняка ещё лучше родных «ишаков». И уж вряд ли капризнее.
Это ведь только кажется, будто летать сложно. На самом-то деле любую машину можно приручить. Главное — не мнить себя главным. Всегда помнить, что пилот и машина — две части единой системы, и ни одна без другой не проживёт. А поскольку машина сознанием не обладает и потому сама своё поведение менять не умеет — постольку менять поведение всей системы должен человек. Это совсем просто, если не слишком-то задираться перед самолётом, любить его и учиться понимать.
А когда научишься — ради счастья летать и бить фашистского гада можно вынести всё. Страх первого настоящего боя, вечный весёлый полуголод — хоть лётчиков и кормили лучше многих, а поди наешься — холодные, наспех оборудованные землянки на временных аэродромах…
— У нас вот в столице отдельная квартира, — вклинился в уши голос, — а что поделать, приходится уезжать, так сказать, терпеть лишения на трудовом фронте. Всё для победы. Зато детишки арбузиков покушают, верно я говорю? Вы к арбузикам как относитесь, товарищ сержант? Говорят, плоховато в армии-то сейчас кушают.
— У вас, гражданин, подозрительных вопросов очень много. И нос странного цвета, — громко сказал коренастый сержант, — будто накладной. Вы не шпион ли?
Ближайшие соседи, давно сложившие и проверившие скудные свои пожитки, испуганно замерли. Лопоухий военный прыснул со смеху, наблюдая палитру впечатлений на враз обвисшей физиономии полусобеседничка.
— Почему же… накладной. Это мой натуральный цвет.
— Этот факт, — сказал коренастый, подаваясь вперёд и с большим значением подымая пролетарский палец, — мы фиксируем. Оставаться на месте. Ждать дальнейших указаний.
Он подхватил мешок и не оглядываясь направился к выходу. Лопоухий двинул следом, периодически всхихикивая.
Не дожидаясь окончательной остановки поезда, коренастый ловко спрыгнул на перрон, огляделся и уверенно подошёл к ближайшему военному патрулю. Привычно козырнул, что-то коротко спросил.
Лопоухий догнал его уже на самой площади.
— Постой-ка, товарищ, погоди. Горазд ты бегать, и не скажешь… Я так понял, ты в Балашиху?
— Туда.
— В школу повышения лётного мастерства?
— С какой целью интересуетесь? — мгновенно подобрался коренастый.
— Да я ведь тоже туда, — улыбнулся лопоухий, — давай знакомиться: Корнеев Иван.
— Кожедуб, тоже Иван, — ответил коренастый, пожимая протянутую руку, — дорогу знаешь? Мне сказали, там придётся попутку ловить.

— Какая попутка, родной, откуда? Голову включи для разнообразия. Да и на кой черт тебе эта Каменка сдалась?
— Ну как же, — смущённо сказал землянин Половинкин, — вдруг там наши? Оборону держат…
— Нет там никого, — пожал плечами земной майор, похлопав четырёхпалой ладонью по планшету, — здесь и раньше медвежий угол был, а теперь и подавно.
— А вдруг?
— Мы в глубоком тылу, — сказал майор, — давай сжигать мосты по мере их появления. Нам с этой колонной надо сперва разобраться, потом уж…
Что «потом уж», майор произнёс не по-русски, потому что переводчик Старкиллера сухо щёлкнул четыре раза подряд: словоформы распознаны, значение лексем не известно.
— Дело известное, товарищ майор, — с бывалым видом произнёс Половинкин, — разберёмся.
Мясников оторвался от визора.
— Вот откуда в тебе столько наглости-то, лейтенант? Думаешь, два десятка пленных отбил — и уже диверсант столетия?
— И не два, — пробормотал падаван Владыки Сталина, очевидно смущаясь, — почти пять…
— Отставить пререкания, — сказал майор, — за дорогой следи.
Он с видимым удовольствием провёл пальцем по сенсору дальности и снова приложился к окулярам.
Старкиллер подумал, что следить за дорогой без приборов бессмысленно. Даже стандартный трёхдиапазонный визор намного раньше самого зоркого наблюдателя засечёт движение, сам определит его вектор, укажет характер цели — дроид это или биоорганизм. Но земляне вообще не слишком полагались на технику. Потому, вероятно, и осваивались с ней так быстро.
Турели, стрелковое оружие, штурмовая броня, медицинские и погрузочные дроиды, «Титаны», даже вычислители и силовые установки, у которых на этой планете аналогов не было, — всё это вызывало лишь нескрываемый, искренний, но краткий восторг, после чего переходило в разряд вещей вполне обыденных. Вещей, которые предстоит как можно быстрей освоить и применять согласно заявленному назначению. А иногда и помимо, как показала, например, «засека», щедро прочерченная в лесном массиве дроидами под руководством майора Мясникова. Опытный Окто был вынужден признать, что такая импровизированная фортификация в сочетании с местным буреломом способна как минимум задержать даже Имперские ходуны, не то что примитивную земную технику.
— Какой там Кашиик… — с непривычным нервным смешком сказал тогда капитан, — тут и на спидерах-то особо не разгуляешься.
— Что за спидеры? — отстранённо поинтересовался Мясников, аккуратно штрихуя карандашом какие-то области на своей бумажной карте. Окто потянулся за планшетом, но майор продолжил: — Погоди, смотри сюда: вот этот участок твои ребята прикрыть сумеют?
— Сумеют, конечно, — ответил легионер, — только почему там тоже засеку не организовать?
— Э, — сказал Мясников, почёсывая шрам под глазом, — обязательно надо в обороне пару дырочек оставить, чтоб противнику некогда было искать менее очевидные решения.
— Разумно, — признал Окто после секундного размышления.
Разумного в поведении земных разумных, вообще говоря, было много. Старкиллер в чём-то даже завидовал этим варварам. Казалось, у них есть какая-то секретная цель, о которой никто не говорил, но все знали без разговоров. Не просто выжить и выбраться из вражеского тыла, даже не просто победить в этой смешной войне с Державой Рейх — нечто гораздо более важное и значительное, что объединяло их в один решительный и упрямый организм, каждая клетка которого трудилась на общее благо, не слишком задумываясь о собственной выгоде.
Разумеется, среди клеток существовала своя иерархия. Иерархию можно выделить всегда, более того — её невозможно не выделять, иначе целенаправленное управление системой становится невозможным. Но у землян даже наличие формальной иерархии как будто не возводило никаких барьеров между разумными.
Все они одинаково скудно питались, одинаково тяжело работали, получали одинаковое медицинское обеспечение — при оказании помощи учитывалась только тяжесть состояния, — спали в одних и тех же условиях, на одинаковых охапках ельника и сухой травы. Ситха по-настоящему поражало то, что никто из них словно бы не стремился к личной власти над другими. Даже Половинкин, с очевидностью отобравший неформальное руководство у майора Куравлёва, при появлении команды Мясникова тут же отошёл на второй план, радостно, как будто испытывал немалое облегчение от того, что может скинуть с себя ответственность за благополучие их скромной лесной армии.
Это выглядело так, словно Половинкину власть не просто не нравилась — но даже не являлась источником его Силы. Как при этом парень сумел занять положение падавана Владыки Сталина — в голове Старкиллера просто не укладывалось.
Он посмотрел на бритый затылок землянина. Затылок размеренно поворачивался из стороны в сторону. Половинкин честно следил за дорогой, выполнял приказ майора Мясникова.
Как будто простой майор может хоть к чему-то принудить ситха.
Старкиллер усмехнулся. Сам он долгое время высокомерно уклонялся ото всей этой бессмысленной суеты. Поначалу к нему обращались с какими-то вопросами, пытались давать какие-то поручения — он молча забирал еду и возвращался на полузатопленную «Тень», в свою палату медитации. Отдыхал. Докладывал Учителю новости — но Владыка Вейдер, кажется, был слишком загружен своими собственными проблемами.
Иногда Старкиллер усаживался где-нибудь в сторонке и наблюдал за происходящим. Смотрел, как грузовые дроиды возводят мобильную базу. Видел Юно — девушка легко оправилась от раны и так же легко включилась в жизнь маленького лагеря. Она разговаривала со штурмовиками и землянами, смеялась. «Мне безразлично, — говорил он себе, всё чаще замечая Юно рядом с Колей. — Я ситх. Я сам по себе».
Наверное, ему было в чём-то даже интересно, как отнесутся ко столь явной обособленности земляне, но земляне с прежней приветливостью здоровались с ним, кормили, а во всём остальном как-то очень быстро оставили в покое.
Он даже не воспринимал себя чужим. Он вообще никак себя не воспринимал. Ему было просто-напросто смертельно скучно. Праздность убивала не слишком быстро, но много вернее джедайского меча.
Поэтому Старкиллер с немалым облегчением узнал, что объединённая группа земных и имперских воинов начала прочёсывать ближайшие леса в поисках выходящих из окружения и захваченных в плен красноармейцев.
Наконец-то появилась работа, незазорная для ситха.
— Едут, — отрывисто произнёс земной майор, но тут же поправился, — отставить, это пока дозор.
Он пощёлкал кнопками визора.
— А вот у них грузовичок, а вот у них броневичок. Жирные гансики. Для разнообразия. Э, ты куда это?
— Сейчас мы их убьём, — с предельно равнодушным видом ответил Старкиллер, привычно перехватывая меч, и, не удержавшись, добавил по-русски: — Для разнообразия.

ГЛАВА 21
Зачем человеку каникулы

На следующие сутки, прохладным ранним утром немцы выбросили десант.
Ну как выбросили — попытались. Автоматические турели, методично посапывая, пожгли парашютистов прямо в воздухе. Население лагеря — кто мог ходить — высыпало полюбоваться, как маленькие чёрные фигурки превращаются в искорки фейерверка. Лучи смерти сейчас были почти незаметны, и казалось, что безнадёжно извивающиеся парашютисты вспыхивают сами по себе. С неба сыпался тихий печальный пепел.
Половинкин сплюнул залётную дрянь и дальше представление смотрел уже с закрытым ртом.
Все эти дни он по-прежнему ночевал на природе — не спалось Коле в жилом секторе. Всё в инопланетной казарме было справно и толково — ан не спалось. Другие земляне тоже — по первости ночь-другую базой восторгались, а потом как-то незаметно перебирались на свежий воздух.
Что характерно, очень скоро из помещений сбежали и союзники, мотивируя нежеланием отрываться от коллектива. Половинкин сильно подозревал, что космолётчики просто тоскуют по природе. Он смотрел в высокое белорусское небо и ёжился, представляя себе долгие месяцы в огромной металлической коробке, в чёрной тревожной пустоте — неизвестно где. После такого, прямо скажем, Земля — это рай.
А даже хоть и встретила она инопланетян не особенно приветливо. Легионерам, кажется, это было совершенно безразлично. У Коли вообще сложилось такое впечатление, что у этих улыбчивых парней в камуфлированной броне в жизни, кроме войны, ничего и не было. Да ведь и у нас, на Земле, — что они пока видали? Один сплошной дремучий лес.
Но это не беда. Вот немцев побьём — и увидят товарищи союзники совсем иную Землю.
— Увидим, — сказал Окто, тыча бронированным пальцем в планшет, — мои ребята «глаза» развесили.
Мясников, поправляя крохотный динамик новенького портативного переводчика, заглянул ему через плечо:
— Ага, вот эти радиусы? Разумно. «Палач» ведёт?
— А как же. Со стороны вот… как это произнести-то…
— Лельчицы, — подсказал майор, — деревня городского типа. Когда?
— Часа через три можно начинать собираться.
— Хо. Спасибо, капитан.
Он повернулся к Половинкину:
— Так, слушай мою команду. Всё, что щас попадало… Хотя отставить, молод ты еще. Хитренко! Берёшь два звена и прочёсываешь территорию. Там пару тушек в сторону снесло, ты видел. Мусор прикопаешь, трофеи тащи. Если кто вдруг живой некстати — смотри сам, «языки» нам щас особо без надобности. Вопросы? Выполнять.
Хитренко, крепкий рукастый паренёк, деловито козырнул, но Мясников вдруг хлопнул себя по лбу:
— Стой, вот-ка что еще: они оружие отдельно сбрасывают. Найдёшь контейнеры — головой вскрывай, мало ли.
— Та знаю, тащ майор, — чуть снисходительно заулыбался крепыш, — шо вы вечно как с маленькими.
— Дерзишь, Хитренко. Ходу!
Товарищ майор вообще имел большое влияние на подчинённых. Шестерёнки завертелись, лагерь готовился к очередному этапу обороны.
— Всё, — сказал Окто, осматривая свои чудесные пушки, — пока не запустим генератор, о подзарядке говорить не приходится. Перед авиацией мы теперь практически беззащитны.
— Так запускай, в чём затык?
Окто переварил очередное незнакомое слово, кивнул.
— Затык, — со вкусом произнёс он, — что базовый генератор побился немного. Ничего страшного, но система управления рассинхронизирована — техник нужен.
— Что ж у вас всё битое какое, — задумчиво протянул майор.
— Тебя бы в ту воронку, — огрызнулся штурмовик, — высокие технологии всегда хрупкие.
Мясников удивлённо поднял взгляд:
— Ежели они хрупкие — то какие же они «высокие»?
Окто притворно закатил глаза.
— Варвары, — горько сказал он, — у вас же — баллистическое оружие, двигатели внутреннего сгорания, пища на открытом огне… Зачем варварам галактические технологии?
— Угу… то-то ты вчера шашлык хомячил, с открытого как раз огня. Давай заводи свою шарманку.
— Не могу, — со вздохом признал капитан, — нужно с «Палача» техника вызывать.
— Вызывай, — безапелляционно потребовал майор, раскладывая оружие на импровизированном верстаке.
— Не в шашлык щастя, — почти по-русски заключил Окто, с независимым видом направляясь ко входу в сектор.
Коля подавил смешок. Ему всё ещё казались в новинку такие вольные отношения среди командования.
— Что за люди, — покосилось на него командование, придирчиво рассматривая свой пистолет-пулемёт, — обязательно им погоношиться надо. И ведь бойцы, я тебе скажу, — поискать таких.
— Потому и гоношатся, — предположил Коля.
— Да не. Это им пьяный воздух свободы в головы ударил. После империи — в СССР, смекай.
— У них, я так понял, довольно ещё приличная империя, — осторожно заметил Половинкин, — если, допустим, с нашей британской сравнивать…
— Ты голову-то включи, — заржал Мясников, с большой сноровкой набивая патроны в диск, — британская, во-первых, не наша. Во-вторых, ежели с британской сравнивать — гальюн за камбуз проканает.
Коля притих, сломленный убедительностью метафоры.
— Капитализм у них, Коленька. Рабы они. Вот послушай.
Из внутреннего кармана, где обычно хранят партбилет, майор бережно достал небольшую самодельную книжицу в потрёпанном переплёте. По уверенности, с которой Мясников нашёл нужную страницу, было ясно, что записи известны ему как бы не наизусть. Он откашлялся и прочитал:
— Мне трудно представить себе, какая может быть «личная свобода» у безработного, который ходит голодным и не находит применения своего труда. Настоящая свобода имеется только там, где уничтожена эксплуатация, где нет угнетения одних людей другими, где нет безработицы и нищенства, где человек не дрожит за то, что завтра может потерять работу, жилище, хлеб. Только в таком обществе возможна настоящая, а не бумажная, личная и всякая другая свобода.
Он так же аккуратно убрал книжицу в карман.
— Товарища Сталина слова. Будешь спорить?
— Ещё чего, — возмутился Половинкин, — против товарища Сталина пойти — это совсем уже каким-то идиотом надо быть.
— Поменьше догматизма, — сказал Мясников, — но суть уловил. Так что инопланетники твои, считай, кто? Правильно: рабы. Где человека по деньгам меряют, там человек всегда раб.
— Ну не знаю, — сказал Коля, — у них вот, я так понял, ещё сила очень ценится.
Мясников фыркнул.
— «Сила». И Окто нас ещё дикарями называет.
— Не со зла же. Просто политически неграмотный.
— Это верно, — согласился майор, — с грамотностью у них явный неурожай. А вот, кстати, Старкиллер твой — вовсе дурак.
Сложно было не согласиться: выпереться с хоть и огненным, но всего лишь мечом под немецкие пулемёты — это, прямо скажем, надо додуматься. Хорошо хоть, остальные бойцы были наготове…
— Так уж вышло, товарищ майор, — сказал Половинкин, — он просто очень гордый. Оклемается. У них вообще как в сказке: если сразу не убили — обязательно оклемается. Даже если убили — то не обязательно насовсем.
— Ну-ну, — скептически покачал головой Мясников, — а ты шашни свои всё-таки сворачивай, парень.
Коля покраснел как маков цвет.
— К-какие шашни, товарищ майор?! Никаких шашень, то есть шашней.
— А ты думал — с чего дружок-то твой под пули бросается? Сохнет он по лётчице.
— Да он не потому сохнет… он вообще, может быть, не сохнет. Он вообще с Юно не шибко контачит… никогда ничего такого не говорил даже.
— Ах ты!.. — чертыхнулся Мясников. — Палец прищемил из-за тебя. Не спорь: мне, для разнообразия, виднее. Я старый, мне вообще это всё виднее. А что молчит — он просто сам ещё не понял. Так бывает у вас, сопляков. Ну и гордый, ты ж сам сказал.
Коля молчал. Мясников молчал тоже. Гильзы чокались. У ручья майор Куравлёв распекал красноармейцев Федотова и Бибикова, вкопавших самодельный умывальник вверх ногами.
— Ладно, — сказало наконец командование, — оклемается. Как там грузин?
— Сегодня уже ничего, товарищ майор, — рассеянно ответил Половинкин, — сегодня хотя бы глаза видны.
Чернявый старший лейтенант, оказавшийся единственным пленным в разгромленной накануне колонне, действительно оживал быстро. Коля выволок парня из горящего грузовика секунд за десять до взрыва и, прямо скажем, успел подосадовать на собственный глупый героизм: натурально, труп вытащил. Две раны от пистолетных пуль — в животе и плече. Безобразно распухшее, до черноты избитое лицо. Изрезанные руки — то ли ножом, то ли колючей проволокой.
— Форма наша, — сказал тогда Мясников, — надо похоронить по-человечески.
Но тут спасённый труп захрипел и заворочал окровавленной головой.
На базу их везли вместе — Старкиллера и, как выяснилось, лейтенанта Гхмертишвили.
— Э, да этот выживет, — сказал тогда Мясников, — с такой фамилией Пётр не принимает.
Что за Пётр — Половинкин, конечно, не знал. Но на всякий случай сказал фельдшеру Макарову, чтобы не жалел на чернявого бакты.
— Грузина надо быстро на ноги ставить, — майор закончил с дисками и теперь придирчиво проверял гранаты, — грузин, судя по форме, артиллерист. А нам теперь артиллерия — во как.
Он резко чиркнул по кадыку. Ногтя на большом пальце у майора не было — остался в дербентской заварушке, — и жест получился весьма-весьма выразительным.
— Думаете, немцы что-то тяжёлое подгонят? — проникаясь, спросил Половинкин.
— Обязательно. Я даже думаю, что уже гонят. Щас вот Окто сводки принесёт — убедишься.
— Товарищ майор, а зачем же они тогда десант сбросили? Да ещё так глупо, прямо на пушки?
— Да у них парашюты неуправляемые. Пилот вывел на точку, а увернуться от нашей, хм, ПВО они уже не могли. Кто ж знал, что у нас турели с автоматикой.
— Значит, больше не сунутся, — удовлетворённо отметил Коля.
Мясников иронически посмотрел на него.
— Наоборот, Коленька, наша дружба только начинается. Ты головой подумай: стал бы парашютистов без поддержки использовать? То-то. Немец грамотно воюет, промышленно. Всегда связками бьёт: десант — это с панталыку сбить, а основной удар по земле.
— Так что ж они не ударили?
— Не шмогли, — по слогам пробормотал Мясников, с натугой разгибая какую-то очередную железяку из своего арсенала. — Припоздала, вишь, земля. Они же сюда артиллерию тянут, танки или самоходки. А в Белоруссии почвы — они особые почвы. Мины тут всякие произрастают, прочие сюрпризы. Говорю как краевед.
Майор смахнул со лба каплю пота, ухмыльнулся.
— А ты думал — пока окруженцев по лесам вылавливаешь, у остальных тут каникулы?
— Не думал, я всё вижу, — просто сказал Половинкин, — только с одним стрелковым против артиллерии не выстоять. Хотя я, само собой, готов героически…
— Очень хорошо, что готов, — перебил Мясников, — только и мы не пальцем деланы, учитывай. Я тебе как красный командир скажу: никакого героизма от своих людей никогда не требовал и, надеюсь, не потребую.
Видя честное Колино замешательство, майор снизошёл:
— Героизм — он когда нужен? Когда начальство чего-то не продумало и не предусмотрело. И когда ресурса не хватает. Вот тогда и приходится с голым задом на танки, а в газете потом напишут — «героизм». Без него, конечно, тоже никуда, только мы всё-таки постараемся поменьше. Погодь-ка.
Он закрыл глаза и пару раз щёлкнул затвором пистолета, удовлетворённо прислушиваясь к каким-то неведомым оттенкам лязга.
— Товарищ майор, — не выдержал Коля, — вы думаете, они теперь за нас всерьёз взялись?
— Обязательно, — уверенно ответил осназовец, — торопятся гансики. Шибко торопятся. Нейдёт война у них, а про нас уже чего-то разнюхали. Сам понимаешь, такое в тайне долго не удержать.
— И про союзников?
— «Палач»-то над Берлином завис, вот и думай головой.
Он встряхнулся, тщательно протирая ладони ветошью.
— Так, лейтенант. Мы сейчас пойдём гостей встречать, а ты покорми Гитлера и ничего не трогай. Аюшки? Цыц. Ты мне здесь нужнее. Да! Союзники сегодня должны какой-то там металл в листах прислать. Место под разгрузку с Куравлёвым выбери, челнок вам вместе встречать.

— Челнок встретит Старкиллер. И местные.
— Хорошо-хорошо. Только Двуул не полетит.
— Полетит, ещё как полетит.
— Не полетит.
Таус терпеливо вздохнул. Главное сейчас было — избавиться от этой скотины.
— Почему, Двуул? Ты можешь объяснить?
— Двуул не полетит, Двуул занят.
— Чем же ты занят?
— Генераторы. Двуул чинит генераторы.
Каков идиот, подумал Таус. Силовые подсистемы «Палача» уже несколько стандартных дней как вышли на максимально возможный режим. К сожалению, «максимально возможный» — не означает «штатный». Или хотя бы «достаточный».
Экономили на всём, включая вооружение и систему жизнеобеспечения. Турели, конечно, и не требовались — атаковать «Палач» на этой орбите всё равно было некому. Прочие проблемы решали самым радикальным способом: временно отправляя на поверхность большую часть техников, пилотов и легионеров, кроме самых необходимых для поддержания существования — уже не боеспособности — корабля.
Таус усмехнулся.
«Большая часть».
Ошмётки.
Будь сейчас на линкоре хотя бы одна полноценная бригада квалифицированных техников-операторов — разве пришлось бы ему танцевать нахру с этой зелёной поганью? Он просто пристрелил бы родианца, пользуясь капитанским правом, а затем выбрал следующего добровольца.
Ну ничего. Надо только суметь вернуться.
— Двуул, ты не можешь сейчас чинить генераторы. Чтобы починить генераторы, необходимо добыть кристаллы. На поверхности. Ты полетишь на поверхность и поможешь починить другой генератор. Чтобы добывать кристаллы. Чтобы чинить генераторы.
Маленький родианец глубоко задумался.
Удачно я его обработал, отметил Таус. Чем меньше в твоих словах смысла — тем больше должно быть самих слов. Как в некоторых фантастических романах, которые он любил читать в беззаботном детстве: герой непременно попадал в иной мир, а затем долго-долго путешествовал, обретая всё более невообразимые степени всемогущества. Писать такое — не уважать читателя.
Впрочем, не всякий читатель и сам себя уважает.
Этому ведь тоже надо учиться — уважать себя.
Как правило, вырастая, начинали стыдиться знакомства с подобной халтуркой — на свете слишком много хороших книг, чтобы употреблять такие.
На свете слишком много важных дел, чтобы возиться с этой зелёной поганью.
— Хорошо-хорошо, — сказала зелёная погань. — Только Двуул не полетит.
Таус решил, что убьёт не только Двуула, но и Имперского вербовщика, подписавшего родианца на «Палач». Невозможно было бы не заметить, что этот механик — конченый наркоман. Скорее всего, вербовщик получил неплохую взятку… зато теперь родианцу придётся жевать грязь на планете.
Ирония.
А ведь там, на поверхности, его уже никак не достанешь. В лучшем случае эту погань прирежет Старкиллер… тогда ремонт «Палача» затянется ещё неизвестно насколько.
Но, по сути, что плохого в умеренной задержке? Игнази давно заслужил небольшие каникулы, а отзывы штурмовиков о планетке вполне приятные. Да и разумные из пилотажной группы не жалуются. Хотя они-то по сравнению с легионерами практически на курорте: Владыка Сталин предоставил безопасную территорию неподалёку от собственной столицы. Как ни смешно, они там даже делают вид, будто кого-то чему-то учат.
Попытка Лорда Вейдера подготовить пилотов для СИД-истребителей из числа местных грязеедов казалась Таусу какой-то абсурдной шуткой. Эти дикари едва научились примитивному управлению аэродинамическими силами — смешно надеяться, что они освоят летательные аппараты с ионными двигателями. Владыкой ситхом в последнее время вообще владели довольно странные идеи, словно их внушал Вейдеру кто-то другой.
Впрочем, не так уж давно он знает Вейдера лично: возможно, Владыка способен предугадывать события грядущего. Рано или поздно «Палач» отыщет путь домой. Выйти из гипера без палубной авиации наготове, наткнувшись на возможную засаду, — верное самоубийство. Если мятежники сумели провести такую сложную диверсию на сверхбдительно охраняемых верфях Фондора… очевидно, у них есть свои источники информации.
Пожалуй, действительно не помешает иметь в запасе хотя бы такую суррогатную пилотажную группу. В конце концов, местные варвары всё равно не сумеют воспроизвести технологии СИД.
Таус хмыкнул.
Неизвестно, способны ли повторить собственные технологии и сами сиенарцы. Старый Банну утверждает, что за все три круга службы не видал во флоте ничего принципиально нового, ни единой по-настоящему новаторской технологии; не встречал медтехника, который действительно понимал бы принцип работы дроида; не знаком с энергетиком, способным объяснить принцип работы протонной сферы.
Научная мощь Империи заложена давным-давно, совсем другими разумными. Мы лишь продолжаем пользоваться плодами их гения. В лучшем случае — достигаем совершенства в прилежном повторении, обслуживании и ремонте.
Если, конечно, капитан окажется в состоянии принудить полупьяную погань выполнять служебные обязанности.
— Вот что, старший техник Двуул, — сказал Таус. — Ты полетишь на поверхность вводить в работу силовую установку мобильной базы. Повторять не буду. Что тебе нужно взять с собой?
Он не шутил, и теперь хитрый маленький родианец очень хорошо это почувствовал.
— Гесура, — сказал Двуул.
Таусу показалось, что он ослышался.
— Что?
— Двуул хочет лететь с медтехником Гесурой.

ЧАСТЬ VIII
Великий перелом

ГЛАВА 22
Дорога из жёлтого дюрапласта

— Я не желаю этого слышать, — очень спокойно сказал Гитлер.
«Scheiße», — тихонько подумал фон Белов. Он-то хорошо знал, насколько легко и быстро такое отстранённое спокойствие Фюрера могло обернуться исступлённой истерикой.
Адъютант машинально бросил взгляд под ноги. Очередную уборку в кабинете проводили этой ночью. Хорошо: Фюрер наглотается не слишком много мусора и пыли, когда снова примется кататься по полу и грызть ковёр.
С другой стороны — всё-таки ворс… эти мелкие волосинки в зубах, носу… Надо бы попробовать заменить ковры на паласы — они безворсовые. Если подобрать изящный оттенок… малиновый будет достаточно тонко и выразительно подчёркивать цвет глаз Фюрера…
Он с усилием заставил себя оторваться от таких правильных и разумных мыслей, прислушался к разговору.
— Никак нет, мой фюрер. Мы прилагаем все возможные усилия, но преодолеть сопротивление окружённых частей Красной Армии пока не удаётся.
— «Частей»? Откуда там взяться частям, Каммхубер? В худшем случае, вы имеете дело с выходящими из окружения остатками кадровых войск. По сведениям гестапо, к ним примкнули отщепенцы из числа местного населения, хотя я совершенно не могу понять причин, по которым кому-то из русских вздумалось бы добровольно вставать на защиту этого тирана Сталина.
«Возможно, русские видят в Сталине вовсе не тирана, — мысленно хмыкнул фон Белов. — Возможно, этим дикарям кажется, что только Сталин со своей большевистской бандой способен спасти их от окончательного решения… восточного вопроса».
Адъютант брезгливо передёрнул узкими плечами. — Какой вздор. Зачем этот неполноценный народец так упорно держится за место под солнцем? Будь у варваров хоть капля совести и здравого смысла, им бы следовало самостоятельно освободить жизненное пространство для германской расы, не доставляя стольких хлопот просвещённым европейцам.
Но нет же! Чёртовы недочеловеки не желают смириться с неизбежным, даже когда мы загоняем их в эти дикие русские леса.
— Генерал, это всего лишь кучка диких зверей! Мы загнали их в лес, где у них нет ни снабжения, ни возможности прорваться к своим. Каким образом им удаётся так долго удерживать сбитый корабль пришельцев, а? Ну же, объясните своему фюреру.
— Мой фюрер, — вежливо произнёс Каммхубер, — в значительной мере сложность задачи обусловлена как раз особенностями местности, в которой проходит операция. Дело в том, что лесной массив вот в этом прямоугольнике… — он гладким жестом фокусника взмахнул карандашом над картой, — да, вот здесь…
Гитлер подслеповато прищурил глаза.
— Что это, что это за пункты?
— Петриков, Мозырь, Ельск, Лельчицы, — тщательно пережёвывая варварские топонимы, пояснил Каммхубер, — мелкие славянские городишки, мы выбрали их условно: там просто больше нет подходящих ориентиров.
— После организации рейхскомиссариата мы германизируем местные имена, — рассеянно сказал Гитлер, изучая карту, — а их язык переведём на латиницу. Обладание собственным алфавитом создаёт у русских опасную иллюзию свободной культуры. Недочеловеки должны быть лишены права на национальную гордость, их удел — восхищаться культурой Запада. Книги, фильмы, модные мотивчики, как там — не меньшее оружие, чем пушки, а?
— Да, мой фюрер, — терпеливо сказал Каммхубер, — мы планируем распространить над районом операции листовки, призывающие русских к сдаче.
Гитлер неожиданно резко распрямился и стукнул кулаком по столу.
— Призывающие? Призывающие, а?
Он раздражённо затряс над головой кистями рук.
— Вы должны не призывать, а принудить! И немедленно! Я предоставил вам неслыханные полномочия, Каммхубер. Вы получили право привлекать к своим операциям практически любые силы. Неограниченные силы! Разумеется, в тех пределах, какие не повредят фронту. Сколько сил привлечёно к операции уже? Рота, две, а? Батальон?
— Две пехотные дивизии вермахта, — ответил генерал, деликатно отводя глаза.
Гитлер упал в кресло, как сбитый на взлёте сапог.
— Но как?.. — просипел он.
— Мой фюрер, возможности чисто полицейских сил совершенно не соответствуют задаче. За прошедшее время группировка большевиков существенно нарастила свой состав. Их подразделения активно собирают по лесам выходящих из окружения солдат, нападают на наши колонны и гарнизоны, освобождают пленных.
Фюрер молчал. Каммхубер вздохнул и продолжал:
— Очевидно, в район сброшены группы диверсантов НКВД, обученных действовать подобным образом.
Фюрер молчал. Каммхубер переглянулся с фон Беловым, вздохнул и продолжал:
— Кроме того…
— Это ещё не всё? — простонал Гитлер, дрожащей рукой срывая с лица очки.
— Увы, мой фюрер. За прошедшие десять дней окружённая группировка отразила все наши попытки наступления, включая парашютный десант. Более того, они предприняли несколько удачных вылазок.
— Насколько удачных? Говорите, Каммхубер.
— Общие потери уточняются, — обтекаемо сформулировал генерал, — но штаб операции отмечает, что осаждённые особо охотятся за артиллерийскими орудиями, а также бронетехникой.
— «Охотятся»? — неприятно поразился фюрер. — Иначе говоря, у них есть возможность выбирать трофеи?
Фон Белов посочувствовал Каммхуберу. Конечно, генерал не виноват, но приносить дурные вести не слишком полезно для репутации. Впрочем, старина Йозеф в последнее время быстро набирал политический вес — как-то незаметно выяснялось, что к его мнению прислушивается Фюрер, а значит, с ним вынуждены считаться даже первые лица Рейха. Такое возвышение было бы невозможно, не научись генерал грамотно управлять вниманием Фюрера.
В конце концов, не так уж важно управлять самому, если имеешь возможность влиять на того, кто управляет. Это примерно как в танке или бронетранспортёре: рычаги дёргает механик, но вот приказы-то механику отдаёт командир.
— Зачем им бронетехника, а? — с сомнением поинтересовался фюрер. — Я ещё могу понять — орудия, как там, но зачем бронетехника? Вы же говорили, там сплошной дремучий лес. Куда им ездить?
Каммхубер вежливо склонил голову.
— Мой фюрер, вы, как всегда, абсолютно правы: в районе операции отсутствует сколь-нибудь развитая транспортная инфраструктура. Более того, осаждённые устроили в лесах протяжённые завалы из деревьев, а также заминировали наиболее удобные подходы. Все эти мероприятия выполнены ими с высокой грамотностью, что существенно затрудняет организацию наступления. Мы подтягиваем танки…
— Танки! — перебил Гитлер, резким движением откидывая с мокрого лба прядь волос. — Вы отрываете от фронта танки! Германские солдаты не в состоянии перешагнуть через несколько поваленных деревьев?
— Деревьев много, мой фюрер, — со значением сообщил Каммхубер, — и это большие деревья.
Гитлер поморщился.
— Да… большие деревья… с толстыми стволами, — пробормотал он, — кстати, как там Скорцени?
— Лейтенант Скорцени в настоящее время формирует группу специального назначения и разрабатывает план скрытной тактической операции, — бодро отрапортовал Каммхубер.
— Это важно, да, генерал, это важно… именно скрытно… а кстати сказать…
Фон Белов с любовью и трепетом смотрел на своего Фюрера, на прядку его волос, прилипших ко лбу, как маленькая чёрная молния. Сейчас, вот сейчас, вот оно — очередное мистическое откровение. Вождь германской нации произнесет какие-нибудь исторические слова, и такова окажется мудрость этих слов, что не оставят они ни места сомнениям, ни шанса врагу.
— Белов, у вас есть медовые пряники? — спросил фюрер.
Адъютант сморгнул, автоматически вытягиваясь по стойке «смирно!».
— Никак нет, мой Фюрер! Я немедленно составлю запрос интендантской службе…
Гитлер вяло махнул рукой.
— Оставьте, Белов, что за глупости вечно приходят вам в голову…
Он водрузил на нос очки. За круглыми стёклами влажно поблёскивали печальные глаза.
— Почему, почему я никогда не могу получить того, что для меня так важно… В юности я собирался поступить в художественную школу… видели бы вы, как я владел кистью! Как волшебной палочкой, а?.. но нет же… Ангурва, в конце концов…
Чуткий Каммхубер уловил момент.
— Так точно, мой фюрер. В очередной раз не могу не восхититься ясностью вашего мышления, мой фюрер.
«А Йозеф растёт, — с некоторой даже белой завистью подумал фон Белов. — Попытайся он вдуть в уши Фюреру такую грубую лесть в любой другой момент — эффект был бы обратным. Но сейчас Гитлер слишком занят собственными мыслями, чтобы запомнить что-нибудь более чёткое, чем ощущение приятной теплоты от общения с этим замечательно бравым генералом».
— Вот что, генерал, — сказал Гитлер, — решение этой загадки крайне простое, и я удивлён, что вы не додумались до него самостоятельно. Почему русские не уходят? Застрять на одном месте, уйти в глухую оборону — это не может являться выигрышной стратегией. Единственным разумным решением для них было бы раствориться в лесах, прибегнуть к партизанской тактике. Почему русские не уходят?
Он грузно поднялся из-за стола, упираясь руками в развёрнутую на столе карту Белоруссии.
— Снимки вашей аэрофоторазведки, Каммхубер… как там… Русские не уходят, потому что привязаны к сбитому кораблю пришельцев. Нечто чрезвычайно ценное для них содержится в этом корабле, нечто… Нам ни в коем случае нельзя допустить повреждения корабля. Или его обитателей, а? Проинструктируйте своего храбреца Скорцени, отчего же не предположить…
Гитлер повозил пальцем по отчерченному прямоугольнику.
— В этом лесу, Каммхубер, решается… Нам необходимо захватить обитателей, спасти пришельцев из лап их большевистских мучителей. Вы понимаете меня, а?
— Так точно, мой фюрер, — ответил генерал.
— Этот лагерь необходимо намертво отрезать со всех сторон, блокировать. Если потребуется, отвлеките силы с фронта — Восточная кампания уже выиграна, неделя-другая ничего не решат. Я предоставлю вам необходимые полномочия.
— Благодарю вас, мой фюрер, — с искренним чувством произнёс Каммхубер, — это чрезвычайно своевременное решение. Увы, командование вермахта с большой неохотой предоставляет силы в распоряжение нашей группы. Мы надёжно перекрыли направления на Лельчицы и Мозырь, но, к сожалению, с юга, от Ельска к окружённым сумели пробиться части разгромленных на Украине войск большевиков.
— Постойте, генерал. Пробиться? Эти солдаты… пробивались не на восток, не за линию фронта?
Каммхубер медленно покачал головой.
— Нет, мой фюрер. По данным разведки, эти части целенаправленно двигались на север, стремясь соединиться с осаждённым лагерем.
— Значит, я прав… — проговорил Гитлер, поочерёдно оглаживая ладонью одной руки пальцы другой, — значит, этот район действительно настолько важен для русских, что они скорее предпочтут погубить там свои войска, чем сохранить их для обороны… Что это за части?

— Девятый механизированный корпус.
— Звучит солидно, — присвистнул Окто. — Танки?
— Ну, как тебе сказать, — с сомнением ответил Мясников, — один-то танк у них точно есть.
Коля, поддевая ломиком слегка приржавевшую скобу, с трудом сдержал ухмылку. Кинул быстрый взгляд в сторону: вон он, этот единственный танк, исцарапанный БТ-7 с выщербленными звеньями траков, стоит на красном месте в тени сектора, как великая драгоценность. Красноармейцев девятого мехкорпуса, ревниво обступивших «бэтэшку», можно было понять — только что не на руках, на одном русском упрямстве доволокли они свою боевую машину аж с самой Украины, где, говорят, неплохо дали немцам прикурить.
Нет, ежели по совести — танкисты действительно молодцы. Корпусу, измотанному тяжелейшими боями первых недель войны, переход дался, прямо скажем, непросто. Что самое интересное, предприимчивые советские граждане умудрились не только дойти сами, но где-то по дороге ещё и грабануть пару немецких полевых складов, в том числе с трофеями. Теперь их ужасно одинокий танк мог похвастаться сразу четырьмя боекомплектами, а уж горючки было и вовсе — хоть залейся. Такое богатство послужило источником немалой гордости для бойцов потрёпанного корпуса, и вот почему.
С самого начала существования лагеря его крохотный состав и временный характер полноценного снабжения не предполагали. Осаждённые жили подножным кормом, крохами боеприпасов и ожиданием эвакуации. Однако ковровой дорожки за линию фронта для красноармейцев и их инопланетных союзников почему-то прокладывать не торопились. В то же время и серьёзных гитлеровских войск, способных остудить горячие головы, в здешнюю глухомань не завезли. Немцы совершенно точно знали местоположение лагеря, но кусаться им пока было нечем.
Ну чем вот людям заняться-то?..
— Скучно, — широко зевнул Мясников, демонстрируя золотой верхний клык, — предлагаю жить по-христиански: грабежом и подаянием.
Бойцы заулыбались: новички — смущённо, союзники — с недоумением, осназовцы — привычно.
Вот так само собой получилось, что доблестные партизаны — сперва робко, но постепенно втягиваясь, — повадились «подъедаться с бабушкиного аттестата». Забили несколько мелких патрулей и постов, покуролесили под Мозырем, наладили дружбу с местным населением. С особым удовольствием освобождали колонны наших пленных. Личный состав лагеря рос такими темпами, что осназовцам пришлось даже организовывать «фильтр».
«Палач» исправно слал сводки. Москва бузить не воспрещала. Коля сильно подозревал, что на их лагере обкатывается методика современных партизанских действий. Мясников с Окто делили время между переговорной и набегами.
Поначалу-то особой возможности развернуться не было — на своих двоих далеко не прошагаешь, да и добра много не унесёшь. Потом немцы поделились мотоциклами и легковым автомобилем. Потом товарищ Вейдер прислал спидеры.
Две модели: одноместный разведчик, вроде мотоцикла, но без колёс; и шестиместный грузовичок.
Бесколёсные машины чем-то шибко новым для землян не явились: идею ещё в 1927 году предложил Константин Эдуардович Циолковский, а первое в мире судно на воздушной подушке — катер Л-1 — был сконструирован и испытан профессором Левковым в 1934 году. К 1941-му приступили к созданию уже тридцатитонных машин, с торпедным и пулемётным вооружением, отделениями для десанта — да помешала война.
Теперь в боевые действия вступили отдалённые идейные потомки катера Л-1, хотя принцип парения они использовали совсем иной. Да и техническими возможностями эти шесть аккуратных машин земную технику явно превосходили.
Скорость за триста километров в час — можно и с самолётами взапуски побегать. Способность перепрыгивать почти любые препятствия, включая реки и поваленные деревья. Встроенные радийные приёмопередатчики и пушечки, хотя боезапаса к последним было кот наплакал.
Земля неожиданно сделалась очень маленькой и повсюду близкой. Партизаны под чутким и, что куда важнее, грамотным руководством товарища Мясникова приступили к планомерному возвращению советской власти на территорию, которую уже привыкли считать своей зоной ответственности.
Власть эта, как и всякая власть, в качестве средства самовыражения выбрала в первую очередь террор. Немецкие тыловые части, снабженцы и трофейщики, инженерные роты, маленькие гарнизоны маленьких белорусских городков и деревенек… С особым прилежанием партизаны наказывали полицаев, набранных их местных жителей. Что поделать, даже в Белоруссии — самой русской из русских земель — хватало предателей и прочей гнили.
Гниль корчевалась безжалостно и эффективно.
А что ты противопоставишь идейным и невидимым диверсантам, которые пользуются сверхскоростными мотоциклами, необнаружимыми пластмассовыми минами, космической разведкой и дальнобойными стабилизированными снайперскими винтовками с электронным наведением?.. Да, прямо скажем: против полноценной войсковой операции лагерь бы не выстоял. Но чуткость мясниковского руководства заключалась ещё и в том, что не давал он своим бойцам слишком уж зарываться — а значит, и немцы пока не станут отнимать лишние силы у фронта. Товарищ майор объяснял, что фашисты сейчас идут ва-банк, им Москву взять надо — кровь из носу.
Ломик сорвался, саданул Половинкина по ноге. Коля чертыхнулся, но вполголоса: не хотелось отвлекать начальство от распределения натрофеенных материальных благ. Между прочим, Колей и натрофеенных.
Вообще-то, работа с людьми — освобождение пленных, охота на полицейские подразделения, облёт ближайших деревень — лейтенанту давалась успешнее. Но и азарту хомякования он поддался вместе со всеми. Вот буквально вчера, например: дотошный майор Куравлёв, с большим талантом и тщанием наладивший работу интендантской службы, указал на намечающийся патронный голод. Половинкин сам не смог бы объяснить, что за странная доброжелательная сила его подтолкнула, а только отпросился он у товарища майора, вскочил на спидер и махнул в маленький хуторок, приткнувшийся на крутом западном берегу Припяти. Там-то одна ветхая старушка, доживавшая в такой же ветхой избушке на окраине, и показала Коле неглубокую заводь, где отступавшие части Красной Армии топили цинки с патронами.
Коля вручил протестующей старушке сухой паёк и устную благодарность за содействие, с пыхтением приторочил один мокрый ящик к спидеру и вернулся в лагерь.
— Везучий ты, лейтенант, — одобрительно сказал тогда товарищ майор, без особого, впрочем, удивления. — Эй, Хитренко! Летим со мной, птичка, а то всё вкусное съедят. Шо значит «куда»? Разговорчики. Бери грузовик. Да спидер грузовой, включи ж ты голову!..
Коля вздохнул, рукавом утирая пот со лба. Критически примерился ко второй скобе: ящик попался какой-то совсем уж невскрываемый. Не ящик, а просто танк.
Ну да деваться некуда: главное, что патроны есть. ДТ пулемёт прожорливый, но на то он и пулемёт. Будет у «бэтэшки» лишний довод супротив фашистской гадины. Тем более, народ в пополнении, кажется, боевой.
Да и командир у них Коле понравился сразу.
Половинкин оглянулся.
Высокий генерал-майор, которому Мясников готовился передать командование, стоял на залитом солнцем взгорке, задумчиво рассматривая уходящую вдаль дорогу из жёлтого дюрапласта — первую взлётную полосу их нового аэродрома.

— Никак нет, товарищ Сталин, положили листы прямо поверх гати.
— Неужто на заклепках? — недоверчиво вмешался в разговор нахальный Судоплатов.
Берия покачал головой:
— Склеили.
— Да быть того не может.
— Есть многое на свете, — сознавая неуместность собственной улыбки, процитировал Лаврентий Палыч. — Патон по этой же технологии сейчас танки клеит на сто восемьдесят третьем. Только он использует термин «диффузионная сварка», для солидности.
Судоплатов заёрзал в кресле. Рабфак ГПУ — это всё-таки маловато для глубокого понимания некоторых принципов молекулярной физики.
— Диффузия…
— Ну, товарищ Судоплатов, — сказал интеллигентный Берия, — в целом-то вы, разумеется, правы. Однако диффузия же имеет место не только в газах. Просто в твердых веществах она очень медленно протекает. А технология союзников позволяет металлы друг в друга диффундировать, во-первых, быстро, во-вторых, почти при комнатной температуре. Полимерный слой испаряется, а молекулы металла перемешиваются так, что даже шва как такового не остаётся. Вот товарищ Патон предоставил докладную записку с обоснованием.
— А вот как насчёт мы с товарищем Стариновым… — начал было Павел Анатольевич, жадно заблестев глазами, но вмешался Сталин:
— Спасибо, товарищ Судоплатов. На ознакомление с запиской у вас сорок пять минут. Товарищ Поскрёбышев проводит.
Он дождался, пока уйдёт разведчик, повернулся к Берии. Нарком молчал, не решаясь сразу сменить тему разговора. Сталин быстро листал бумаги.
— Значит, аэродром, — произнёс наконец Иосиф Виссарионович, откладывая папку.
— Так точно, аэродром. Товарищ Рокоссовский утверждает, что союзники гарантируют возможность принимать и отправлять самолёты типа ТБ-3. С доработкой и увеличением длины полосы — даже ТБ-7.
— Даже так… — задумчиво произнёс Сталин. — Сколько мы выигрываем?
— Сложно сказать, товарищ Сталин, тут не только в географии дело — над Балтикой производство полётов значительно проще. Я бы скорее ставку сделал на аэронавигационное оборудование союзников. Если организовать ночные бомбёжки, то до момента эвакуации…
— Эвакуации? — переспросил Иосиф Виссарионович.
Нарком несколько растерялся.
— Так точно, эвакуации лагеря.
— Мы не будем сворачивать лагерь.
— Насколько я понял, — сказал Берия, — предполагалось вывезти союзников и их аппарат при первой возможности.
Сталин медленно облокотился о край стола. Черты его обычно доброго и спокойного лица показались Лаврентию Палычу неожиданно резкими.
— Союзники, — жёстко произнёс вождь, указывая мундштуком трубки на развёрнутую перед ним карту Белоруссии, — на то и союзники, чтобы разделять с нами тяготы и лишения общей войны. Они имеют техническую возможность покинуть лагерь в любой момент, но не предпринимают этого шага. Мы высоко ценим военное сотрудничество с Империей. Мы не будем сворачивать лагерь в тылу врага.
Соратники помолчали.
— Товарищ Сталин, — осторожно спросил нарком, — лагерь предполагается использовать для решения известного вам вопроса?
Сталин вскинул на него острый взгляд. Тут же опустил веки, неожиданно скупо улыбнулся:
— Я благополучие всей страны на жизнь одного солдата не променяю.
Лаврентий Палыч подумал, что подобные решения не принимают за пару дней. И не собственным сыном, захваченным в плен в бою под Лиозно, жертвует Сталин. Гораздо большим жертвует Сталин.
А ещё Лаврентий Палыч подумал, что сегодня же плотно пообщается на эту тему с майором Мясниковым.
Потому что если товарищ Сталин ради страны жертвует всем, что у него есть, то и страна имеет полное право сделать для товарища Сталина всё, что в её силах. Даже вопреки его собственной воле.

ГЛАВА 23
Благородный разбойник Коля Половинкин

Было ясно, что он в плену.
Шесть недель тяжёлого похода на восток, наспех связанный плот, на котором он с товарищами всё-таки сумел перебраться на правый берег Днепра. Потом пулемётный огонь, оглушающе близкий разрыв немецкой мины. Окровавленный лоб Сухаревича, что-то кричавшего ему прямо в лицо. Комья земли, медленно падающие как будто сразу со всех сторон. Потом темнота.
И пробуждение.
Сквозь неплотно сомкнутые ресницы генерал снова осторожно огляделся. Да, сомнений не оставалось.
Главное, дело было даже не в удивительной, какой-то подчёркнутой стерильности обстановки. Гигиенические стандарты медицинских частей Красной армии всегда были много выше немецких: европейцы — они ж и так чистые, чего им лишний раз осквернять себя умыванием. Потому и косила благородных сынов Рейха плебейская дизентерия, целыми дивизиями косила.
Можно было предположить, что его вывезли в глубокий тыл — генерал-лейтенант, доктор военных наук, профессор… как ни крути, ценный кадр для любой стороны.
Но нет, помещение, где он пришёл в себя, казалось не столь чистым, сколь выхолощенным, бездушно и безразлично пустым, лишенным того неуловимого нестроения, которым всегда проявляет себя настоящая жизнь, даже — и особенно — в госпиталях. От этой мёртвой чистоты хотелось немедленно сбежать.
Он вспомнил бесконечное ржаное поле, в котором бойцы рассчитывали схорониться после переправы. Очень не хотелось в плен.
— В плену надо или умереть, или работать на врага, — слышал он однажды, ещё в Первую мировую, от старого солдата, бежавшего от австрияков. — А я, ваше благородие, хочу жить, да так, чтобы от меня не польза была врагу, а вред!
Генерал осторожно пошевелил пальцами, затем руками. Подвигал коленями. Вроде бы всё работало. Вставай да причиняй вред.
Если знаешь, где враг.
Он чувствовал, что за ним наблюдают. Но… не взглядом живого существа.
Притворяться спящим смысла больше явно не было, зато было очень скучно. Генерал решительно распахнул глаза и увидел рельсы, приколоченные к потолку.
Он сморгнул.
Рельсы не сморгнулись. Тоненькая, как игрушечная, канавка, словно впаянная в слишком ровный и слишком серый потолок палаты. Он проследил взглядом по колее и неожиданно для себя самого вздрогнул: в углу — нет, видимо, всё-таки не палаты, — в углу камеры с потолка свисал странный агрегат со множеством металлических щупалец, заканчивавшихся разнообразными инструментами, по виду — пыточными.
Пока палачи не приступили к своему грязному делу — кто может знать, как он себя проявит? Самые, казалось бы, упёртые ребята ломаются, а простые и с виду робкие пареньки выдерживают любые пытки и любые унижения.
Боли старый генерал не боялся… позора, пожалуй, тоже.
Неправду говорят, будто существуют на свете такие унижения и пытки, которых нельзя вытерпеть. Вытерпеть можно всё, когда знаешь, что за твоей спиной советский народ. Всего лишь капелька светлого фанатизма… конечно, лучше без него. Фанатизм противен уму; но любой ум сам по себе беспомощен, ежели не ведёт его твёрдая, чистая, безжалостная к себе воля. Случаются в жизни такие дороги, на которых праздный трусливый ум будет лишь помехой: по ним надо просто пройти, не позволяя себе отвлечься на что-либо ещё — потому что слишком тяжелы такие дороги.
Конечно, жаль сгинуть.
Но сгинуть — лучше, чем позволить обратить свою жизнь во вред народу.
Генерал твёрдо сжал губы. Может быть, получится найти скальпель или что-то в этом роде. Со скальпелем можно попытаться выбраться. Терять всё равно нечего: в худшем случае он опять окажется в этой покойницкой, снова утратив память.
Он собрался встать и скинул было простыню — под тонкой плотной тканью он оказался совершенно наг, — но тут же инстинктивно запахнулся в неё, как в тогу: в помещение впорхнула девушка.
Невысокая, симпатичная, подчёркнуто изящная… с сиреневой кожей и двумя толстыми щупальцами, произрастающими прямо из головы.
Девушка склонила голову и внимательно посмотрела на генерала. Щупальца чуть подрагивали.
«Отлично, — подумал генерал, ответно любуясь фантасмагорической картиной, — я всё-таки утратил рассудок. Скорее всего, пустят в расход».
Он тут же сообразил, что его, даже сумасшедшего, немцы смогут использовать для фотопропаганды или в качестве источника информации — ведь он не в состоянии контролировать свою речь. Но, если разобраться, любые сведения быстро устаревают, да и веры никакой — как отличить вырванную под пытками правду от горячечного бреда душевнобольного?..
«Надеюсь, — улыбаясь про себя, подумал старый генерал, — вылечить меня не сумеют».
Он прислушался к ощущениям. Странно: боль, конечно, чувствовалась, но… какая-то отстраненная, словно чужая. Он, пожалуй, не смог бы точно указать, что именно его беспокоит. В целом же порядком изношенное тело работало на удивление спокойно и справно, как, пусть и не в молодости, в зрелости. Неужто здесь настолько сильные врачи?..
Он повнимательнее присмотрелся к сиреневому чудищу.
Чудище дружелюбно пошмыгало красным носом и произнесло несколько слов, смысла которых он не понял, но по профессионально-успокаивающему тону безошибочно определил медицинского работника. В определённом возрасте научаешься распознавать докторов по одной интонации.
Да и не так уж много осмысленного могут они тебе сообщить на седьмом десятке… главное, что это всё-таки врач, не мордоворот-эсэсовец.
Скальпель…
Что-то, видимо, эдакое проскользнуло в его взгляде, потому что девушка вздрогнула, пробормотала ещё несколько успокаивающих слов и так же плавно вывернулась в коридор.
— Спасибо, товарищ Гесура, мы идём, идём! — весело донеслось из-за двери. Голос был мужской, мягкий, но уверенный. С лёгким польским акцентом — в принципе, это не означало ничего.
Куда интереснее оказалась дверь, на которую генерал обратил внимание только теперь. Она не висела на петлях, а с приятным тихим шелестом отъезжала вбок.
Корабль, подводная лодка? Качки не чувствовалось.
Подземный бункер? Неужто логово самого Гитлера?
«Ну-ну, товарищ генерал, не будем врать себе: не того полёта ты птица. Хотя забавно вышло бы: раздобыть скальпель, выбраться в коридор…»
Из коридора в дверной проём, с явно машинальной уже осторожностью пригибая голову, шагнул высокий стройный военный.
В форме РККА. Генерал-майор.
Неужели всё-таки у своих?..
— Спасибо, товарищ Гесура, — сказал военный, улыбаясь маячившему за дверью сиреневому чудищу, — только всё же далеко не отходите, пожалуйста, мало ли.
Он выпрямился во весь рост, быстрым шагом подошёл к койке, отдал честь:
— Здравия желаю, товарищ генерал-лейтенант!
Необычно ясные глаза военного могли бы показаться даже водянистыми, если бы не удивительно тёплая и светлая его улыбка.
— Желаю здравствовать, — нейтрально ответил старый генерал, пытаясь вспомнить, откуда ему знакомо это умное усталое лицо.
— Наконец-то вы пришли в себя, Дмитрий Михайлович, — сказал военный, приглаживая седеющий упрямый чуб и аккуратно присаживаясь на край койки, — не скажу, будто сюжет на ниточке висит, но с вами, глядишь, полегче пойдёт.
— А что, собственно, пойдёт? Где я? — откашливаясь, осторожно поинтересовался Дмитрий Михайлович.
— Сейчас мы с товарищем Половинкиным изложим. Со спасителем вашим познакомитесь, не возражаете? Порученец товарища Сталина.

— Порученец — ладно, пусть порученец. Хотя я по-прежнему не понимаю, откуда товарищ Сталин таких людей берёт.
— Не берёт, — покачал головой Рокоссовский, — делает.
Маслов снова фыркнул, расплёскивая чай.
— Людей не так делают, Константин Константинович, а знаешь как?..
Теперь фыркнул уже Рокоссовский.
— Именно так их и делают, — он помолчал, утрясая мысль, — а как ты говоришь — это только личинки получаются. Чтоб из личинки человек вылупился — работать надо, силу вкладывать и душу. Вот у товарища Сталина силы много и души много. И он для народа ни силы, ни души не жалеет. Поэтому и удаётся ему из личинок людей делать.
Алексей Гаврилович с уважительной иронией крякнул:
— Эка загнул-то, загну-ул…
— А знаешь, что самое удивительное? — продолжал Рокоссовский. — Эта сила так устроена: чем больше отдаёшь — тем больше к тебе возвращается, вот какая штука.
— Так ведь не всякая личинка желает в человека, как считаешь? — задумчиво проговорил Маслов, как-то по-новому разглядывая своего комкора.
— Конечно, — согласился комкор, — бывает, ты её пытаешься в человеки — а она же тебя за это только сильнее ненавидит. Но тут уж ничего не поделаешь, личинка не всякая годится. Иную проще того… извините.
— Во, теперь дело говоришь, товарищ генерал, — одобрил ехидный начштаба. — А то развёл фанаберию: душа, сила какая-то, личинки… Бац — и готово.
— «Бац» нельзя. Иначе зачем всё?
— Что «всё»?
— Вообще — все, — сказал Рокоссовский, широко разводя руками. Жест, несмотря на некоторую многозначность, получился каким-то очень определённым: было ясно, что сам генерал отлично представляет себе то, о чём говорит. Просто не считает нужным конкретизировать: не поймёт собеседник, значит, и разговор ему не шибко-то по рангу.
Маслов, конечно, понял.
— Теория красивая, Константин Константинович, — сказал он, подвигая поближе корзинку с нарезанным хлебом, — только фактов не объясняет.
— Ну, что-то ведь, наверное, объясняет?
— Что-то объясняет. Но не всё. Вот, например, удачливости этого лейтенанта — не объясняет.
Рокоссовский тоже взял ломоть и надолго задумался.
— Не знаю, удачливость ли это, — наконец произнёс он, — но что парень молодец — бесспорно.
— Слишком он молодец, не находишь? Как прям в книжке.
— Да полно тебе, Алексей Гаврилович, — легко рассмеялся комкор, — некое чутьё, что ли, отрицать не буду, а так — просто на своём месте человек.
— На месте, — иронически произнёс Маслов, — угу. Что в двадцати нет порученец у самого товарища Сталина — ладно, дело мятое-десятое. Это, может, опять-таки, в книжке какой хорошо быть порученцем, а в жизни ещё не известно — то ли удача да служебный рост, то ли как сказать.
— Начальство надо знать в лицо, — подтвердил Рокоссовский, — чтоб держаться подальше.
— Подальше — это только в Берлин.
Генералы засмеялись тихо и согласно, очень одинаково, как люди, связанные одной на двоих решимостью.
— Он и до Берлина доберётся, помяни моё слово, — заметил Маслов, — скажет Мясников: «А привези-ка, товарищ Половинкин, нам сюда Гитлера», — и ведь привезёт.
— Я Гитлера только что внизу видел, в конуре, — недоумённо отозвался Рокоссовский, но тут же сообразил. — А, ты про настоящего…
— Да наша-то псина тоже не особо игрушечная, — с затаённой досадой пробормотал начштаба, — но только я к чему… а, ну да. Вот вспомни: когда осназовцы первое орудие у немцев угнали, а артиллеристов ещё не было — Половинкин что сделал?
— Что? — заинтересованно спросил комкор, примеряясь к блестящему колечку краковской колбасы. Остро вспомнилась Родина.
— Мне тоже отмахни чуток. Спасибо, угу. Так вот. На следующий же день приволок этого пушкаря, как его, дьявола… Кхм, гым?..
Рокоссовский энергично кивнул, радуясь, что уже откусил от бутерброда: эту часть беседы можно было сачкануть. Он совершенно точно знал, что спасённого Половинкиным старшего лейтенанта звали Гхмертишвили, но старательно избегал попыток поименовать чернявого артиллериста вслух.
Маслов ещё некоторое время похмыкал, но всё-таки сдался.
— Ну бог с ним, с дьяволом. В общем, приволок. Ладно бы единичный случай — так по другим ВУСам та же история. Кого надо, того и приводит. Ты заметил, что Мясников его уже никуда специально не направляет? Даёт примерно задание — и сам следом с бойцами. Потом — схроны эти, на переправе, в лесу. А кухни полевые? Да и хлебушек, кстати… Ведь как знает, куда идти.
— Чутьё, — снова предположил комкор, подбирая с ладони хлебные крошки, — знаешь, как у грибников бывает.
— Бывает, да, — с сомнением протянул Маслов, — только товарищ Карбышев на гриб не очень-то похож. Ты помнишь, как задачу ставил?
— Не ставил, — возразил Рокоссовский, — я просто сказал, что с импровизированной фортификацией мы долго не протянем, мол, нужен толковый инженер.
— Ты толковей Дмитрия Михалыча знаешь кого?
Генерал-майор задумался.
— Если и знаю, то здесь их нет.
— И я не знаю, — согласился начштаба, — а мальчишка именно его привозит, причём практически живого. Объяснишь?
— Имей совесть, Алёша, — в голос уже засмеялся Рокоссовский, — ну как я тебе объясню, когда себе объяснить не могу? Одно скажу: пока у парня дело делать получается — я его во всём поддержу и отнесусь с полным уважением.
— Ну, чего-чего, а чванства в тебе отродясь не бывало, это да, — заметил Маслов. — И это очень, я считаю, правильно: ни возраст, ни звание сами по себе ничего не значат, только чтоб человек был с толком, а без гнили. Обратил внимание, кстати, как Половинкина союзники уважают? Тебя, извини, конечно, Константин Константинович, так не уважают. Старкиллер этот дурноватый его, по-моему, вообще боится.
Рокоссовский хмыкнул:
— А ты знаешь, что он в том шталаге вытворил? Если уж Мясникову не по себе стало…
— Это не шталаг был, — после продолжительного неуютного молчания упрямо сказал начштаба, — просто временный лагерь для военнопленных красноармейцев. И я Половинкина не осуждаю. Ты сам в Первую германца рубил.
— Во-первых, всё-таки не тракторной рессорой. А во-вторых, рубить — рубил, но разве ненавидел?
— Не помнишь просто. В молодости обязательно надо сильно любить и сильно ненавидеть. Пока сильно любишь и сильно ненавидишь — остаёшься молодым. Ты вот старый стал. А мне ту гниль фашистскую жалеть — зазорно было бы. Давай-ка ещё чаю?
Комкор вскинул руку, посмотрел на часы.
— Нет, Алексей Гаврилович, извини: товарищ Карбышев должен бы на сегодня с процедурами закончить, пора нам с картами поработать.
— Да! — оживился Маслов. — А с Припятью он красиво придумал, согласись?
— Соглашаюсь, — покладисто согласился Рокоссовский, — хотя с авиацией всё-таки перестраховывается.
— Просто зенитки наши в действии ещё не видел.
— А ты себя вспомни в первые дни, — вставая, рассмеялся Константин Константинович.
— Это верно, — сказал Маслов, провожая начальство до дверей, — жаль только, что у самих нас пилотов-то так и нет.

* * *

— Сегодня нет — завтра будут, — внушительно произнёс полковник Ламтюгов, заправляя на место пустой левый рукав гимнастёрки. — «Ты хочешь сделать передовой свою страну в смысле поднятия её государственности, — подымай грамотность населения, подымай культуру своей страны, — остальное приложится».
— Товарищ Сталин, заключительное слово на совещании ЦК ВКП(б) в одна тысяча девятьсот двадцать третьем году.
— Молодец, Корнеев, — кивнул полковник, — политически растёшь, подчёркиваю: политически. Только «одна тысяча» не говорят — просто «тысяча».
— Есть просто тысяча, — браво ответствовал слегка уязвлённый молодец Корнеев.
Кожедуб улыбнулся про себя.
Лопоухий и правда оказался парнем замечательным, несмотря даже на склонность к зубрёжке. Но это ничего, просто складка такая — не особо-то противная. Бывают отличники — как жуки навозные: зубрят, суетятся, а «шарик» отбери — ничего от человека и не осталось.
Ну, Корнеев не такой, компанейский парень, правильный. Просто любит знать. Хотя новые машины — не освоит.
Черт его знает почему, а просто Кожедуб это чувствовал, он всегда чувствовал.
В себе-то Иван Никитович, мужик солидный, только за пару недель до начала войны сравнявший двадцать первый год, не сомневался ни капли. Он и всегда был такой: не сомневался. Вернее, ежели и сомневался, то не в своих собственных способностях. Ну, так вот просто: в других людях, допустим, поймут ли, оценят, отпустят ли наконец на фронт. А в себе — не сомневался.
Когда впервые новые машины увидал, сразу понял — он на них полетит. А они ему — покорятся. Хоть и выглядели те машины по-настоящему странно, а устроены были и того необычайнее. Впрочем, по-настоящему масштабы необычайности начали доходить до курсантов только в тот день, когда им представили инструктора по пилотажной подготовке.
Невысокий человечек с узкими губами и серым, очень-очень плоским лицом стоял перед строем в окружении сразу двоих — ага, как же — переводчиков. Впрочем, толмачеством эти на редкость дюжие парни тоже пробавлялись — инструктор по-русски не говорил. Его голос вообще звучал так, словно речь держалась под водой, и если в первый момент курсанты приняли было человечка за японца или китайца — а технику, соответственно, за продукт неведомой восточной науки, — то сиплые булькающие звуки приветствия сразу опровергли такое поспешное мнение.
Да и то сказать — с чего бы японским фашистам поддерживать СССР в борьбе с фашистской Германией, да ещё вступать со страной победившего социализма в военный союз?
Это был именно союз, в чём и заверил курсантов плосколицый инструктор по фамилии Аиаиуай. Имени у него не было вовсе, а называть щуплого пилота практически сразу начали, ясное дело, товарищ Ай-яй-яй. Впрочем, судя по чуть заметным ухмылкам переводчиков, подобное имятворчество оригинальностью не отличалось.
А вот сам товарищ Ай-яй-яй отличался, ещё как. Он был не с нашей планеты.
Никто ни разу не сказал этого курсантам прямо: «союзник» да «союзник». Но дураков среди них не водилось — отобрали действительно толковых, — и завораживающее слово «марсианин» прозвучало в казарме в тот же вечер.
Сам Кожедуб ещё некоторое время выражал скепсис: уж очень хотелось поверить в такое чудо, а он привык сопротивляться порывам, резонно полагая себя хозяином собственных страстей, но не наоборот. Сдался он на следующий день, когда из тонких уст товарища Ай-яй-яй прозвучало завораживающе-близкое — «космос».
Сладко ёкнуло под ложечкой.
Космос!
— Выход на СИД-аппарате в космос категорически воспрещён. Интегрированная система жизнеобеспечения в кабине пилота не предусмотрена. В общем случае воспрещается превышение личного биологического предела по высоте без использования полётного костюма.
— Что за полётный костюм? — поинтересовался Кожедуб.
— Ознакомление с устройством и функционалом скафандра по программе предусмотрено позже, — пробулькал товарищ Ай-яй-яй. — В настоящее время ваша подготовка сосредоточена на действиях строго в атмосфере. Две основные модели…
— Когда мы приступим к полётам? — прямо спросил Иван Никитович. — Страна воюет, мы должны быть на фронте.
— Кожедуб! — погрозил ему единственным пальцем на единственной руке полковник Ламтюгов. — Ежели остро не сидится, могу в пехтуру устроить рядовым.
— Не выйдёт, — дерзко сказал Иван Никитович, — я секретность подписывал. И я истребитель, между прочим.
— Ты пока не истребитель, ты пока пустое место. Без боевого опыта. «Между прочим».
— Товарищ полковник, а вы же говорили, что боевой опыт здесь как раз не важен? — примирительно заметил добродушный Корнеев.
Ламтюгов кивнул.
— Точно так. Вас отбирали по способности быстро адаптироваться к новым принципам ведения воздушного боя. Но что-то вот товарищ Кожедуб адаптироваться не желает.
— Виноват, товарищ полковник! — гаркнул товарищ Кожедуб, незаметно потирая ушибленные рёбра. Негодяй Корнеев ухмыльнулся и убрал локоть. — Желаю адаптироваться. Только когда мы к самим полётам перейдём?
— Отставить полёты. Машины в управлении предельно простые, с этим у вас проблем не предвижу. В качестве примера приведу: я вот справился.
Ламтюгов снова продемонстрировал ужасно одинокий палец. Увечья своего полковник, как всякий настоящий вояка, ни капли не стеснялся, но дело было не в увечье: если уж однорукий справился… Аргумент был железный, курсанты притихли.
— Вопрос в другом: массовое производство осваиваемой техники недоступно. Для умственно отсталых подчёркиваю: пока недоступно.
Он внимательно посмотрел на Кожедуба. Тот ответил взглядом честным и старательно пустым. Лётчики — молодой и старый — друг друга поняли.
— Машины предназначаются исключительно для специальных операций, — сказал Ламтюгов. — Стратегия и тактика применения отличаются существенно, подчёркиваю: существенно. Так что к полётам будут допущены только те из вас, кто в совершенстве освоит тренажёры.
Он вздохнул и поднял взгляд к потолку учебного ангара.
— А там… как знать, Кожедуб, как знать. На Земле-то тебе явно тесновато.

ГЛАВА 24
Снится ли дроидам А. С. Пушкин

— Поэтому ты вновь позволил победить себя?
— Да, господин.
Признать поражение… почему-то это оказалось легко, совсем легко. Как будто Старкиллер точно знал, что Учитель не осудит его. Как будто в этом поражении не было ничего стыдного, как нет ничего стыдного в опыте, который ты выносишь из учебного поединка — даже проигранного.
Возможно, иное поражение способно научить много большему, чем самая яркая победа.
Возможно, самые полезные поединки — те, которые ты проиграл.
Земной майор Куравлёв процитировал однажды какого-то древнего поэта:
— Говорят, что несчастие хорошая школа: может быть. Но счастие есть лучший университет. Оно завершает воспитание души, способной к доброму и прекрасному.
— Счастья не существует, — ответил тогда Старкиллер после недолгого угрюмого размышления. — Есть только Сила.
Землянин рассмеялся необидным смехом, как умеют лишь пожилые и со многим примирившиеся разумные.
— Поэзия — и есть настоящая сила. — Он на мгновение прикрыл глаза, нащупывая в памяти очередную цитату. — «Вот мой совет: вникайте в стихи поэтов. Настоящих поэтов. Там есть всё — и прошлое ваше, и будущее».
Старкиллер почувствовал бегущий по позвоночнику холодок.
О такой власти над Силой можно только мечтать. Сам он был воином, всего лишь воином. Его собственный Учитель, несоизмеримо более опасный и опытный ситх Лорд Вейдер, тоже не обладал подобным даром провидения. Даже Император, какие бы невероятные истории ни рассказывали о его могуществе… будь эти истории правдой, Палпатин давно бы узнал о тайном ученике Вейдера, а узнав — немедленно уничтожил.
Почтение, с которым Куравлёв говорил о поэтах, могло быть объяснено лишь их немалой властью на планете. Если среди земных ситхов есть способные знать всё, действительно знать…
— Поэзия… она даёт власть над Силой?
— Поэзия и есть сила, — не раздумывая ответил землянин. — Настоящий поэт посильнее любого генерала будет, куда-а сильнее. Но только — настоящий. А просто так слова складывать — это и роботов ваших можно научить.
«Прокси», — неожиданно вспомнил молодой ситх.
Эта мысль слишком походила на проявление недостойной привязанности, и он не позволил самому себе почувствовать, что скучает по дроиду.
«Я ситх, — подумал он. — Ситх, у которого нет друзей. Только Сила.
Сила даёт мне власть.
Власть даёт мне победу».
— Этот поэт… — осторожно начал Старкиллер, против собственной воли вспоминая желтоглазого кремлёвского Владыку, — он жив?
— Он умер. Давно, по нынешним меркам — совсем молодым.
— Он многое предсказал?
— Многое. Даже свою гибель. И продолжает предсказывать.
Холодок сделался отчётливее.
— Даже после смерти? — с усилием проговорил молодой ситх.
Земной майор улыбнулся:
— Смерть — это всего лишь смерть. Разве она может остановить настоящего поэта? — Он на мгновение задумался. — Нет — настоящего человека.
— Как он пришёл к такой Силе? Кто был его Учителем? — спросил Старкиллер после продолжительного молчания.
Куравлёв посмотрел на юношу поверх порядком уже замызганных трофейных очков.
— Говорят, что он не знал периода ученичества. А я думаю, что его учителем был сам народ. Человек не может обрести настоящую силу в отрыве от своего народа. Знаешь, вот… — Он пошевелил в воздухе рукой, задев пальцами низко свисавшую симподиальную ветвь какого-то эндемика с бело-рябой эпидермой. — Вот как дерево. Да, дерево. Чем выше растёт — тем мощнее должны быть корни. А чуть возгордилось, от земли оторвалось — и всё: упадёт-засохнет. Понимаешь?
Молодой ситх машинально кивнул. На этой планете флора действительно не обладала ни способностью к самостоятельному передвижению — чтобы ходить на корнях, ни разумом — чтобы гордиться.
Не планета, а Имперский курорт для ветеранов.
«Если бы я не был ситхом, — подумал Старкиллер, — то остался бы на этой планете навсегда. Построил бы дом для друзей… у меня были бы друзья. Прокси. Юно, может быть, Юно. Половинкин».
Он вдруг понял, что совсем не хочет убивать кремлёвского падавана. Он никого не хотел убивать.
Это было невыносимо странно, потому что убийство не нуждается ни в причинах, ни в оправданиях. Убийство само по себе есть высшая причина и оправдание всему.
— Как он умер, этот поэт?
Землянин внимательно посмотрел на юношу. Снял очки, достал из кармана кителя небольшую тряпицу.
— Он был убит. На поединке.
— Значит, в нём не было настоящей Силы, — с облегчением сказал Старкиллер.
Куравлёв тихо рассмеялся, протирая линзы своего примитивного оптического прибора.
— О нет, молодой человек, нет. Ты пока даже не представляешь себе, что такое настоящая сила.
— Он проиграл, — упрямо сказал Старкиллер.
— Ты проиграл, — глухо произнёс Лорд Вейдер.
Юноша резко встряхнул головой, отвлекаясь от воспоминаний. Разговор с земным майором потребует отдельного осмысления. Он подумает об этом завтра. А потом доложит свои выводы Учителю. Пока следовало сосредоточиться на более понятных вещах.
— Земляне не знакомы с энергетическим оружием, но используют баллистическое — оно способно стрелять очередями. Я… я могу предвидеть прицельные выстрелы — я чувствую ненависть и сосредоточенность стрелка. Я могу увернуться от крупных баллистических снарядов или даже изменить их траекторию. Меч позволяет испарить более мелкие пули. Но когда пуль много, когда огонь ведётся с нескольких направлений… В той колонне Державы Рейх были транспортные средства, вооруженные… они называют их «пулемёты». Я рассчитывал сокрушить врага прежде, чем он опомнится, но…
— Ты проиграл, — повторил Учитель, — но ты не чувствуешь себя побеждённым. «Он знает, — подумал молодой ситх. — Он совершенно точно знает и понимает, какие чувства я сейчас испытываю. Этому может быть только одно разумное объяснение».
Но разумное объяснение было неприемлемо.
Всё на свете можно объяснить с помощью разума, но не всё нуждается в объяснении… так, кажется, говорил Куравлёв.
Это не было страхом. Он не боялся Вейдера, по крайней мере, в этом. Он изменился.
Но дело было не в том, что изменился сам Старкиллер.
Вейдер изменился тоже.
— Как твои раны? — неожиданно спросил Владыка ситх.
— Не стоит беспокойства, Учитель, — поспешно склонил голову удивлённый юноша. — Рука работает, и волосы на голове уже отрастают.
— Ты стал совсем взрослым, Старкиллер, — тяжело произнёс тёмный джедай. — Я чувствую великое возмущение на пути твоей Силы. Будь готов.
Прежде, чем юноша успел ответить, голографическое изображение Лорда Вейдера мигнуло и рассыпалось мириадом гаснущих звёзд. Проектор космической связи отключился. Где-то далеко, на пределе слышимости, за стенами тесного отсека шумела земная дуброва.
Старкиллер со спокойной грустью подумал о разрушении хлорофилла и проявлении каротиноидов, о синтезе антоцианов. Природа планеты входила в фазу угасания. Временного: смерть — это всего лишь смерть.
Он поднялся с колен, возвращаясь мыслями к разговору с Куравлёвым.
— О нет, мне жизнь не надоела, — с жёстким акцентом произнёс молодой ситх по-русски, — я жить люблю, я жить хочу…

— Наше желание не имеет никакого значения. Речь идёт исключительно о наших возможностях.
Фон Белов с некоторой досадой посмотрел на собеседника. Голос старины Йозефа в последнее время приобретал всё более отчётливые нотки фанатизма.
Адъютант Гитлера считал себя глубоко разумным человеком, следовательно, фанатиков недолюбливал. Даже не то что недолюбливал… любовь — слишком сложное слово, почти неприличное. Если речь, конечно, не идёт о любви к Фюреру и Рейху, тут же одёрнул он себя.
Но это другое, совсем другое: разве можно не любить своего Фюрера? Тем более что это чувство — совсем простое, понятное. А вот фанатизм…
Он тут же вернул на лицо выражение приятной любезности. Старина Йозеф… генерал Каммхубер пёр в гору, решительно пёр в гору. Если ему угодно испытывать определённые чувства к своей работе — отчего же, старый верный друг Николаус поддержит его. Это ничего не стоит, зато может принести неплохие дивиденды. В свободном мире собственные чувства не приносят выгоды; окупается только способность подстраиваться под настроение тех, кто имеет возможность плюнуть тебе на голову. Потому-то свободный мир и называется свободным.
Разумно? Разумно. Всё-таки долгая служба Фюреру приучила адъютанта к стройности и в собственных рассуждениях.
Фон Белов довольно улыбнулся. Каммхубер перехватил улыбку, но истолковал её по-своему:
— Николаус, я рад твоему оптимизму… ты всегда был весельчаком. Но придётся признать: на этот раз лёгкой победы не будет. Мы столкнулись с чем-то выходящим за рамки привычных схем.
— Йозеф, — улыбка фон Белова на всякий случай приобрела несколько сочувственный оттенок, — ну какие схемы могут быть у этих дикарей? Они просто из последних сил, на голом упрямстве сидят в своём лесу. Там не может быть ничего такого, с чем не справился бы вермахт. Под твоим, разумеется, руководством.
Невысокий Каммхубер облокотился на столешницу и задумчиво посмотрел на длинного щуплого фон Белова снизу вверх. Тот чуть сполз по стулу и ответил взглядом, полным уважения, дружества и немалой искренности.
«А ведь он так толком и не научился носить форму, — подумал адъютант. — Сын крестьянина… и ничего с этим не поделаешь, он всегда будет считать, что содержание важнее формы. Никакой природный ум, никакая тяга к знаниям не выбьют из него эту плебейскую наивность».
Может быть, оно и к лучшему. Не всем ведь быть баронами, кто-то должен просто тянуть на себе бремя военных тягот. И хорошо, когда рядом с этим кем-то оказывается настоящий аристократ, способный подсказать верное решение, удержать от опрометчивого шага…
— Я боюсь, что этот шаг изначально был опрометчив, — хмуро произнёс Каммхубер.
Фон Белов сморгнул и вернулся к разговору.
— Полно, Йозеф, о чём ты говоришь?
Генерал хлопнул себя папкой по бедру:
— Подумай сам, Николаус! За такой короткий срок русские сконцентрировали в районе от сорока до шестидесяти тысяч человек личного состава. Пару месяцев назад они сидели в болоте, без оружия, без припасов, без выхода. А теперь умудрились воздвигнуть посреди глухого леса настоящую крепость — крепость, Николаус! Капитальное многоэтажное сооружение, обзавелись бронетехникой, наладили работу артиллерийских систем, которые захватили у наших же частей второго эшелона, ты понимаешь? И выходить из окружения эти мерзавцы, похоже, даже не собираются.
Фон Белов потряс головой.
— Крепость? Как это — крепость? Ты не можешь ошибаться?
— Хотел бы. Здесь данные аэрофоторазведки, — Каммхубер взмахнул своей кожаной папкой. Его круглое лицо тут же скривилось, и адъютанту на мгновение показалось, будто генерал собирается сплюнуть на ковровое покрытие приёмной. Но тот, разумеется, до плевка не дошёл: заплёвывать ковры — привилегия аристократов. — Если это можно назвать «аэро».
— Отчего же нельзя? — осторожно поинтересовался фон Белов.
Генерал снова дёрнул пухлой щекой.
— У них превосходная зенитная артиллерия. Понимаешь, слишком, слишком эффективная. Сперва они сбивали «штуки»; потом, когда эти идиоты из люфтваффе — извини, Николаус, — спохватились, оказалось, что русские так же уверенно работают по «филинам», независимо от высотности. Мы даже не можем надёжно оценить радиус, в котором они способны поражать наши самолёты. Вести полноценную воздушную разведку в таких условиях невозможно, нам приходится довольствоваться случайными снимками: наудачу отправляем разведчик — возможно, он и сумеет вернуться. С парой размазанных фотографий в лучшем случае.
— Попробовать ночную съёмку? — фон Беловым начинал овладевать некий азарт: всё-таки он был адъютантом от люфтваффе и даже сейчас не отказывал себе в удовольствии иногда подняться в небо — конечно, не в боевых условиях, о нет, не в боевых. — С достаточной высоты, чтобы шум моторов оказался незамеченным?
— Пробовали, — с вымученной улыбкой сказал Каммхубер. — Их ПВО не просто способно к обнаружению наших разведчиков в любое время суток — эффективность зенитного огня ночью нисколько не снижается.
Адъютант постепенно начинал понимать масштаб проблемы. Если ПВО русской лесной крепости ввергает в такое отчаяние творца «Линии Каммхубера»…
— Ты же не думаешь… — медленно проговорил фон Белов, застывая всей своей длинной извилистой спиной.
Каммхубер поднял на него усталое круглое лицо.
— Не думаю. Я вообще сейчас стараюсь поменьше думать.
В приёмной повисло неприятное молчание. Фон Белов подумал, что всякого упоминания о «богах»… лучше избегать, да, тщательно избегать.
Он посмотрел на часы.
— Русские всё равно не смогут продержаться долго, — сказал наконец адъютант. — Такое количество солдат требует снабжения. Им скоро станет нечего есть, а большевистское командование не имеет способа обеспечивать лагерь: малой авиацией невозможно доставлять такой объём грузов.
— Русские свободно принимают у себя тяжёлые бомбардировщики, — почти равнодушно сообщил Каммхубер. — Они построили взлётную полосу прямо на болоте. Проложили гать, а поверх неё — металлические листы.
— Как ты узнал обо всём этом? — потрясенно пробормотал фон Белов.
— Агенты, — с тем же отстранённым видом пояснил генерал. — Фюрер подчинил мне кое-какие ресурсы ведомства господина адмирала.
Адъютант непроизвольно хихикнул. Да, скандал был знатный, Канарис мало что брови себе не выдрал.
— Но информации всё равно слишком мало. Чёртовы русские каким-то образом наловчились раскрывать наших людей, словно чувствуют, когда мы пытаемся провести очередное внедрение.
— Кто-то сливает им информацию? — насторожился фон Белов.
— Вряд ли. Мы работаем довольно автономно, изолированно от центра.
Генерал тут же осекся, кинув на собеседника внимательный взгляд. Адъютант успокаивающе покачал головой: всё в порядке, это же я, твой верный Николаус…
— Ты собираешься просить у Фюрера ещё подкреплений? — спросил он, меняя опасную тему.
— Вряд ли это сейчас будет хорошей идеей, — неохотно признал Каммхубер, — по крайней мере до взятия Москвы.
— О, это не станет проблемой, — уверенно сказал фон Белов, — осталось совсем немного, неделя или две.
— Да, я уже слышал это… неделю или две тому назад.
Генерал покосился на дверь в кабинет Гитлера, огладил свою пухлую папку. Вздохнул.
Непривычно было видеть старину Йозефа в таких расстроенных чувствах. Фон Белов заёрзал на жёстком стуле.
— Они практически свободно действуют в тылу наших войск, — сказал Каммхубер, — на севере Украины, на территории Белоруссии до Бобруйска — чёрт бы взял эти славянские названия, — даже почти до Минска — это уже давно перешагнуло рамки простых партизанских действий. Фактически войска уже сейчас чувствуют снижение эффективности основной логистики… а ОКВ почувствует очень скоро, когда ситуация под Москвой вынудит этих карьеристов из «Центра» перестать наконец врать в своих победных реляциях.
Он оставил папку на столе и обеими ладонями потер виски.
— Если бы только фюрер санкционировал нанесение полномасштабного удара, если бы только.
Адъютант покачал головой:
— Йозеф, ты же знаешь, какое значение Фюрер придаёт… этой проблеме. Сейчас твоё влияние таково, что…
— Какое влияние, Николаус, о чём ты говоришь? — с горечью проговорил Каммхубер. — Будь у меня хоть толика нужного влияния, я решал бы задачу совершенно иными средствами. А сейчас мне приходится плясать грютмакерюнг вокруг Скорцени, надеясь хоть как-то принудить этого хвастливого идиота к решительным действиям. Лаяться с высокородными — извини, Николаус, — тупицами из вермахта, которым кажется, будто вопросы логистики второстепенны, а снаряды, хлеб и тёплая одежда их солдатам под Москву прилетят сами собой, по воздуху. И, кстати, о воздухе: этот боров…
Он резко замолчал.
«Ага, — с удовлетворением ёрзая на стуле, подумал фон Белов, — штабная жизнь кое-чему тебя всё-таки научила».
Сам он всегда чувствовал приближение тех, кто имеет возможность плюнуть тебе на голову. Кажется, и старина Йозеф понемногу научается.
Двери кабинета Фюрера широко распахнулись в приёмную под натиском внушительного белого живота.
— Ба! — чувственным густым баритоном произнёс живот. — Да это же наш чудесный, чудесный Каммхубер!
— Хайль Гитлер, — вежливо сказал чудесный, чудесный Каммхубер, вставая навстречу животу.
«Однако, — подумал фон Белов, — неужто расположения старины Йозефа ищет сам Гёринг?..»
Решительно, решительно идёт в гору!..

— Умный — гору обойдёт.
— Напрасно Вы так, Дмитрий Михайлович, в горах-то подъёмников нет, а у нас тут — смотрите, какая красота. «Турболифт» называется.
— А я вот слышал, — влез в генеральскую беседу нетерпеливый Коля, — что и в горах бывают подъёмники. Вот, говорят, в Геленджике канатную дорогу строить собираются, на Маркотхскую гору, кажется.
Товарищ Мясников возмущённо воздел глаза к потолку коммуникационной башни и незаметно показал Половинкину мощный четырёхпалый кулак. Коля спохватился, стушевался и замолк.
— Маркотхский хребет, — рассеянно поправил Карбышев, снова отворачиваясь к Рокоссовскому. — Так вы говорите, что у нас с авиацией такое особенное?
— Пока ничего, — несколько смущённым тоном ответил командующий, — извините, Дмитрий Михайлович, невольно вас в заблуждение ввёл.
Карбышев улыбнулся.
— Извиняю, Константин Константинович. А теперь выводите.
— Дело в том, что существенной потребности в истребительной авиации у нас на текущий момент нет — ПВО наше вы себе прекрасно представляете.
— Представляю, — кивнул Карбышев. — Да и под Москвой истребители сейчас нужнее, что говорить.
— Да. Однако Ставка в ближайшее время намерена предоставить нам до восьми современных бомбардировщиков.
Генерал-лейтенант неопределённо хмыкнул.
— Восемь машин… Константин Константинович, вы же понимаете, что без истребительного прикрытия, без соответствующего обеспечения что восемь, что восемьдесят — одинаково обречены на немедленное уничтожение авиацией и ПВО противника.
Рокоссовский сдержанно улыбнулся.
— Извините, полагаю, после знакомства с представленными Ставкой документами вы своё мнение перемените.
Что-что, а соображал Карбышев быстро.
Генерал-лейтенант посмотрел в узкое окно вниз, на ангары седьмого яруса.
— Машины союзников? — произнесено это было уже вполне утвердительным тоном. — Какова бомбовая нагрузка?
— Пятнадцать тонн.
Коля восторженно пискнул: у огромного ТБ-7, который он и видел-то только на картинке, — четыре тонны, а у иногда прилетавших на их жёлтый аэродром ДБ-3 — всего-то две с половиной.
— Это что же, стратегическая авиация? — поразился Карбышев.
Рокоссовский покачал головой.
— В том-то и дело, Дмитрий Михайлович, именно что тактическая. Могут и в штурмовом качестве, полагаю, применяться. Правда, с пилотами сейчас некоторые проблемы — но решаются.
— И что же это Ставка в такой ответственный момент неожиданно расщедрилась? Я, впрочем, не авиатор, но, насколько понимаю, эффект от применения таких самолётов может быть грандиозный.
— Москва держится, как вы знаете, и держится уверенно. Вариант применения авиации союзников в обороне столицы рассматривался, но существует немалый риск утратить машины в массовых воздушных боях. А это — сами понимаете. Возобладало мнение, что большего эффекта можно достигнуть, атакуя коммуникации противника на территории Белоруссии. Ставка предполагает перейти к планомерному уничтожению инфраструктуры снабжения немецкой армии — формируется единое руководство партизанской борьбой, готовится большое количество диверсионных групп ОМСБОН… собственно, товарищ Мясников может внести ясность.
— Могу, — сказал товарищ Мясников, почёсывая шрам на лодыжке.
— И пятнадцатитонные бомбардировщики… — задумчиво произнёс Карбышев, — оригинальный подход к вопросу. Оригинальный, но главное — резону отнюдь не лишён.
— Нам предстоит в ближайшее время выработать соображения по данному вопросу, — сказал Рокоссовский. — От вас — как специалиста по обороне — Ставка предполагает получить комплекс мер, направленных на обеспечение безопасности лагеря.
— Ну что же, — улыбнулся Карбышев, — предварительное мнение я готов огласить прямо сейчас. Моё — как специалиста по обороне — мнение таково: пора переходить от обороны к наступлению.

ЧАСТЬ IX
Там, де нас немає

ГЛАВА 25
Белые росы

— А Хеббельс им и отвечает: «Это бесполезно — у фюрера феноменальная память!»
Ночную тишину разорвал дружный хохот двух десятков молодых разумных.
Юно смеялась вместе со всеми — клипса-переводчик неплохо научилась переводить анекдоты. Рядом утирал выступившие слёзы землянин Коля. За последнее время волосы его отросли, и теперь задорный белый чуб выбивался из-под тяжёлого головного убора. Молодой разумный мало следил за внешностью: отоспится, перехватит концентратов — и снова в эти бесконечные набеги.
— Смотри, Коля, доиграешься, — сказал однажды этот грубиян Мясников, — объявит тебя Гитлер личным врагом номер один.
Конечно, это была всего лишь шутка… впрочем, Юно уже знала, что личные поединки между здешними ситхами приняты не были. Милому грязееду ничто не угрожало.
«Какой же дурачок», — с привычной усталой нежностью подумала девушка, когда он чуть задел её рукавом толстой тёплой шинели, вздрогнул и отодвинулся. Всё-таки дикари — небезнадёжные, но дикари.
Хотя приходится признать, что в чём-то эта их первозданность действительно… не то что радует… освежает, наверное. Такое же ощущение производят миры, куда впервые приходит Империя — галактика велика, экспансии по-прежнему не предвидится предела. Многие солдаты, высаживавшиеся на вновь открытые планеты, рассказывают о пьянящем чувстве безграничной свободы, какое только и может дать настоящий фронтир. Иногда даже немного жаль, что Империя так быстро принуждает вошедшие в неё миры принять единую для всех культуру.
«Бывает иначе», — подумала Юно. Одну из планет, посмевшую противиться воле Вейдера, по его личному приказу сожгла дотла эскадрилья тогда уже капитана Эклипс.
Тот карательный рейд принёс ей долгие ночи кошмаров, репутацию ледяной убийцы и доверие — насколько вообще это понятие может быть связано с Владыками ситхов — Лорда Вейдера.
Доверие… вряд ли кто-то из здешних грязеедов вообще способен понять его ценность. Они постоянно противостоят угрозе внедрения вражеских шпионов — и при этом как-то умудряются сохранять веру в чистоту человеческих отношений.
Юно в очередной раз подумала, что, например, Половинкину она уж точно не хотела бы доверять подробности своего прошлого. Хоть он и ситх, хоть даже и не пытается скрывать свою бешеную ненависть к солдатам Державы Рейх — но это неправильная ненависть, обращённая словно не на самих врагов, а лишь на ту идею, за которую они сражаются. И сам Половинкин — неправильный ситх. Хвала Императору — уж на ситхов Юно… насмотрелась.
Девушка скосила глаза влево. В глубине поляны, чуть в стороне от остальных на поваленном бревне сидел Старкиллер. Странное дело: в отсветах костра Юно показалось, что на его губах еле заметно играет непривычная расслабленная улыбка. Земной штурмовик Хитренко только что завернул очередной анекдот.
— И кстати, — сказал Хитренко, дождавшись, пока бойцы отсмеются, — раз уж речь зашла — о тащ майоре тоже щас расскажу. Только это уже не байка, история натурально страшная, товарищам девушкам лучше удалиться.
Эклипс переглянулась с Гесурой. За последнее время девушки почти сдружились: всё-таки с одного корабля, а здесь, в чужом лесу чужой планеты — поневоле тянешься к своим. Грязеедки в лагере тоже, разумеется, были, но с Вааей общаться оказывалось много проще. Если бы ещё не этот пришибленный родианец, который вечно таскается за медичкой… впрочем, это не моё дело, напомнила себе Юно. По крайней мере, механик Двуул отличный, а вреда от него никому никакого. Кажется, он вообще слабо понимает, что творится вокруг — что анекдоты, что страшные истории…
— Мы не боимся, — с улыбкой произнесла Юно. Пар от дыхания растворился в осеннем воздухе. — Рассказывай свою страшилку.
Половинкин перевёл.
— Ну, дело хозяйское, — согласился Хитренко, — так, значит.
Он с повадкой опытного рассказчика поудобнее устроился на импровизированном стуле.
— Было это натурально перед войной, мы тогда на новой границе подъедались. Ну, то-сё — в общем, взяли диверсанта. Немцы их тогда пачками забрасывали — провода резать, комсостав и тэдэ. Ну, прихватили мы двоих… один, правда, сразу на тот свет вывернулся, зато второй в затычку полез. Тащ майор его спрашивает, а этот хад ни в какую. Мол, я белая кость, голубая кровь и высшая раса — а вы все мне тут должны сапоги лизать. То-сё — ни в какую. Заладил про сапоги лизать. Ну, гляжу, тащ майор сперва задумался об чём-то, потом достал бутылку — и к этому. Мол, обязательно сапоги оближу, только ты, мол, не побрезгуй, высшая раса, прими в знак смирения от скромных унтерменьшей. И наливает хаду полный стакан. Тот так посмотрел свысока — и этот стакан одним махом.
Бойцы заинтересованно молчали. Половинкин неодобрительно хмыкнул и подбросил в костёр пару деревяшек.
— Ты не хмыкай, — сказал опытный Хитренко, — слушай, шо дальше было. В общем, выдул он первый стакан — тащ майор ему тут же второй наливает. Вижу, немца уж повело, но не сдаётся. Только этот пригубил — а тащ майор его со спины кэ-эк тяпнет по темечку бутылкой! Ну, гансик, натурально, отрубился. Тащ майор ему ноги жгутом повыше колен перетянул, взял топор, — а мы там в избушке одной затихарились — вот… Ну и отрубил хаду обе ноги. Хрясь, хрясь — нет ног! Шо ты скажешь.
«Надо было раньше уйти», — подумала Юно, вставая.
Дело, конечно, не в истории. Просто быстро холодало.
— Немец в себя приходит: сам отдельно — ноги отдельно. Протрезвел натурально сразу, глазёнки выпучил, слюну роняет и мычит. А тащ майор присел так перед ним, топор от крови отряхнул и спрашивает нежно так, мол, только собрался высшей расе сапоги облизать — а нет сапог-то. Ты скажи, может, тебе шо другое облизать? Мол, не стесняйся, заказывай. В глаза гансику так смотрит и топор натурально на ноготь проверяет.
— Я тоже пойду, — тихо сказала Ваая, догоняя Эклипс, — не замёрзнуть бы. Двуул, ты пока тут… да останься ж ты… а, ладно. Всё без толку с тобой. Хотя бы плащ захвати.
— Не моё дело, конечно… — осторожно произнесла Юно. Ночь на Земле ненавязчиво располагала к откровенности, — но в самом деле, а как вы с ним сошлись?
Гесура неопределённо повела лекками.
— Как-то сошлись… Он неплохой. Мне бы выбраться отсюда… тогда всё пойдёт по-другому.
— Нам всем надо выбраться, — заметила Юно.
Твилекка быстро шмыгнула носом.
— Конечно, я так и сказала. Как же холодно всё-таки, ты не находишь?
— Да, — сказала Юно.
Она вдруг вспомнила о Половинкине и обернулась, но сзади, как всегда опустив голову, неслышно двигался Старкиллер.
— Это ты?.. — глупо спросила Юно.
Юноша молча протянул ей свою куртку.

— Тут, во-первых, телогрейку надо. Две, во-первых. Одну без рукавов, а сверху вторую. Вот тогда считается — хорошо одет.
— Непросто здесь у вас, — признал Берия, поеживаясь на ветру, — а зимой как же?
— Да примерно так же, товарищ Народный комиссар. Привыкаешь, во-первых. Ну и в этом году что-то раненько похолодало, обычно только к концу ноября так заворачивает.
— Вы тут сколько уже? — спросил Лаврентий Палыч, подразумевая проект.
Собеседник понял его верно:
— С шестнадцатого октября, как карту получили. Николай Константинович тогда ещё возражал, вы помните.
Берия поплотнее запахнул шинель и улыбнулся:
— Правильно возражал. Я бы на его месте тоже возражал.
Нефтяник верно расценил его улыбку, но предпочёл промолчать. Это-то было вполне объяснимо: по всем теориям, прогнозам, оценкам, мнениям научных авторитетов — большой нефти в Западной Сибири быть не могло. Кто ж знал, что радары инопланетного корабля, так вовремя вывалившегося на орбиту Земли из этого их «гипера», обладают настолько замечательными способностями?..
Конечно, точную геологоразведку приходилось вести по старинке, ставя скважины в намеченных местах. Но эти расходы невозможно было даже сравнить с теми, которых потребовала бы полноценная, масштабная отработка огромных необжитых — а хотя бы и населённых — территорий СССР.
Учебник, подумал Берия, учебник арифметики — с ответами на последней странице. Мы не осваиваем математику, мы всего лишь подгоняем решение под заранее подсмотренный результат.
Кто-то скажет, что с дидактической точки зрения это катастрофа: невозможно усвоить материал курса, не прорешав его задания самостоятельно. Вот только нет у нас ни времени, ни сил на многократное повторение однообразных, многажды решённых задачек. Так уж вышло: мама не пожалеет, звеньевой подтягивать не станет, деканат на осень не оставит — либо хватаешь на лету, либо умираешь. Да и не сводится дидактика к жёстким схемам — каждый обучающийся требует особого подхода.
— Кому года хватит, а кто и за два управится — так, кажется, любит приговаривать вечно ухмыляющийся профессор Сифоров.
Берия покосился на клацающего зубами офицера связи, неотрывно шагавшего следом. В планшете у парня свято хранилась новейшая сифоровская разработка — портативная рация дальней связи, с шифрованием передачи.
Впрочем, и профессионально-подозрительный Судоплатов, и сам Берия с самого начала внедрения этих устройств были практически уверены, что для союзников эти шифры преградой не являются.
— Пускай, — сказал тогда Иосиф Виссарионович, рассматривая новинку, — мы всё равно не собираемся возлагать какие-либо особые надежды на безопасность протокола. Мы возлагаем особые надежды на прочность наших сердечных и взаимовыгодных отношений с союзниками.
Берия улыбнулся и потёр зябнущие руки. Термин «выгода» не отражал и малой доли открывающихся перед Советским Союзом перспектив. Взять хоть эту самую геологоразведку: ведь «Палач» передал не только сведения о запасах углеводородов. В кремлёвской переговорной параллельно с трудягой Прокси пришлось установить ещё двух роботов, и занимались они почти исключительно тем, что круглосуточно вычерчивали карты Земли. Всей, всей Земли! Хотя радары союзников честно указывали, что достоверность сведений падает по мере удаления от текущего расположения «Палача». На картах роботы последовательно отмечали месторождения всего, о чём Лаврентий Палыч знал; многого, о чём слыхал краем уха; а затем и ещё кое-что, о чём даже не догадывался.
Судя по всему, и никто из земных учёных не догадывался. На недавнем совещании Иосиф Виссарионович со сдержанным смешком рассказывал о том искреннем облегчении, с которым Лорд Вейдер сообщил ему о наличии на территории СССР месторождений каких-то крайне важных кристаллов, необходимых для обеспечения работы силовых систем и вооружения инопланетной техники. Спешно привлечённые специалисты сперва пожали плечами, затем развели руками: науке не известно. Разумеется, представитель Империи получил заверения в немедленном начале совместной разработки залежей.
Осторожный Берия по-прежнему считал, что излишнее усиление инопланетных союзников ни к чему, но Сталин сказал:
— Лаврентий, делать ставку на слабость нельзя. Ставку следует делать на силу. Нашу общую силу.
Начальство… оно такое.
А ведь, скорее всего, его собственные подчинённые думают о нём примерно так же.
Лаврентий Палыч повернулся к офицеру связи:
— Артамонов, садись-ка в машину.
— Никак нет, товарищ нарком, — довольно браво пробормотал иззябший парень, — у меня приказ.
— Я же его и подписывал, твой приказ, — добродушно сказал Лаврентий Палыч, — быстро в машину, отогревай устройство.
— Есть, — козырнул Артамонов.
Обоим было ясно, что Берия просто нашёл предлог: если кого и надо было отогревать, то всяко не рацию. Пластмассовые, почти игрушечные на вид устройства работали практически без сбоев. Интересно, что ещё можно вылепить из этих самых полимеров?.. Как раз из нефти их производить удобнее и выгоднее всего.
Он повернулся к переминающемуся с ноги на ногу нефтянику:
— Значит, подтверждаете?
— Так точно, — подтвердил впечатлённый строгой армейской дисциплиной «пиджак». Хотя какой там пиджак, когда две телогрейки… — Подтверждаю обе скважины. А, во-первых, пройдёмте сюда на возвышение, отсюда хорошо будет видно. Вы знаете, товарищ Народный комиссар, привыкаешь — и так здесь красиво!.. Мы, во-первых, здесь кое-что сжигаем на месте, пар оседает прямо поверх инея, и знаете, пока не застынет — роса белая, как яблони в цвету.
— Фарман Курбанович, — вежливо сказал нарком, — я тоже очень соскучился по яблоням в цвету. Это очень поэтично. Я ценю поэзию. Я высоко ценю поэзию. Но у меня до отлёта на всё про всё остаётся двадцать пять минут. Хорошо? Так что идёмте… куда, сюда? Идёмте сюда.

— Сюда иди, морда.
Обычно на такое приглашение, да ещё от не по-интендантски доброго интенданта Куравлёва, Гитлер прискакал бы мгновенно: поесть псинка любила. Настрадавшийся от голода и одиночества в страшном белорусском лесу крупный полуторагодовалый щен немецкой овчарки легко прижился в Советско-Имперском коллективе, хотя Старкиллера, от которого в своё время словил, прямо скажем, знатнейшую оплеуху, по-прежнему ощутимо опасался. В первые недели случайного, ещё неуверенного существования лагеря его обитателям было не до уюта, а когда нет уюта — ни снаружи, ни внутри, — проще всего завести какую-никакую зверушку.
Девушки со скуки заводят котят и младенчиков, военные — строевые песни и сторожевых псов.
Вот он и завёлся.
Потом уж в разросшемся лагере появилось много собак — и даже несколько коров, — но Гитлер так и оставался в любимчиках. Нёс свою нехитрую караульную службу, отсыпался да отъедался. Даже сам товарищ Рокоссовский не упускал случая потрепать ласковую зверюгу за ухо.
Коля давно простил глупого пса за сожранное сало («и разбитую жизнь», как непонятно добавлял товарищ Мясников), играл с ним и часто жалел, что сгоряча дал такую обидную кличку.
— Гитлер!
Нет ответа.
— Гитлер!
Нет ответа.
— Куда же он запропастился, этот пёс?.. Гитлер!
Нет ответа.
Майор Куравлёв спустил очки на кончик носа и осмотрел собачью конуру. Коля с интересом наблюдал за инспекцией: светомаскировку давно не соблюдали, в бледном перекрещенном свете двух фонарей на площадке было совсем светло.
— Бибиков и Федотов, — уверенно сказал Куравлёв, обошёл конуру кругом и повторил, на этот раз с мстительным удовлетворением, — Федотов и Бибиков. Цып-цып-цып.
— Красноармеец Бибиков по вашему приказанию явился, — сказал Бибиков.
— И Федотов, — сказал Федотов.
Коля мог бы поклясться, что секунду назад их тут не было. Возможно, их не было не только тут, но и вообще. «Возможно, — подумал Половинкин, их не существует, пока они не потребуются Куравлёву. А когда потребуются, он их раз — и материализует. В конце концов, товарищ майор — интендант, ему не сложно».
— Являются только святые, — сказал товарищ майор, — а вы не святые. Вы демоны.
Бибиков и Федотов молчали и моргали.
— Конуру вчера чинили? — спросил Куравлёв.
— Вы ж сами приказали, товарищ майор, — сказал Федотов.
— Чтоб Гитлеру не поддувало, — сказал Бибиков.
— Молодцы! — одобрил Куравлёв. — Так зачем же вы её наглухо заколотили, да ещё с псом внутри?
— Чтоб не поддувало… — обречённо сказал Бибиков.
— Вы ж сами… — подтвердил Федотов.
— Замуровали, понимаю. Молоц-цы! Вот теперь размуровывайте.
— Как размуровывать?
— Чем?
— Крестом живородящим, — сказал Куравлёв, покосившись на всё-таки ещё молодого Колю, — чем хотите, только быстро, в душу, быстро! Сил моих нет.
— Погодите, ребята, — сказал Половинкин, — дайте я хоть Гитлера достану. Там же дно отдельно.
Он поднатужился и приподнял капитально сколоченную будку за край крыши. В щель между стенкой и брошенным прямо на студёную землю деревянным поддоном просунулся влажный печальный нос, втянул осенний воздух, заскулил и пару раз быстро-быстро облизнулся.
— Цып-цып-цып, морда, — ласково сказал Коля, переворачивая конуру на бок, — сюда иди.

Парень и его пёс сидели на опушке, встречая рассвет.
«Мог ли я подумать, — подумал Половинкин, что с Гитлером буду хлебушком делиться? Таблетки эти инопланетные, конечно, питательные… но, во-первых, надоели хуже горькой редьки, во-вторых — из опилок же!» Он сунул под нос овчарке последнюю корку и натянул перчатку.
Перчатки были, прямо скажем, знатные — изнутри мягкие, а сверху кожаные. Коля снял их с одного немецкого мотоциклиста под Речицей, когда они с ребятами Окто ездили взрывать мост через Днепр. Или не ездили, а летали… кто их разберёт, эти спидеры. Хотя товарищ Рокоссовский говорит, что учёные в Москве разбираются. Было бы здорово: целая Красная Армия на спидерах — эх!..
В училище его, конечно, тактике глубоко не учили, но товарищ Рокоссовский объяснял, что в современной войне скорость гораздо важнее грубой силы. Потому что всякая там сила нуждается в снабжении, а быстрая умная сила всегда может грубой это снабжение перерезать.
У людей ведь всё так и устроено: обязательно подпитка нужна. Чтоб, например, была власть — надо, чтоб кто-то тебе подчинялся. Отними у какого-нибудь глупого царя или императора подданных — ну и кто он после этого? И наоборот: подданные без императора — уже и не подданные тоже, а вполне нормальные свободные люди.
Гитлер беспокойно заскулил и снова попытался встать.
— Да сядь ты, дурачок, — сказал Коля, нажимая псу на крестец ладонью, — ведь кормишь-кормишь… Вот война закончится — отвезу тебя к деду в Саратов: он бы-ыстро воспитает.
Гитлер неуверенно вильнул хвостом и сел на бревно. Воспитания ему явно не хотелось.
— Да ладно тебе, — утешающе сказал Коля, — ничего там такого страшного. Это же всегда так кого любят — к тем строже всего. Иначе не настоящая любовь. Настоящая — это которая тебя лучше делает.
Он посмотрел, как красиво рассыпается в утреннем воздухе облачко пара изо рта. Подумал, что любовь, например, в подпитке не нуждается. Даже если расстаёшься надолго-надолго — всё равно только сильнее любишь.
Коле хотелось верить в такую, прямо скажем, красивую мысль.
Он подумал о Юно, тут же чего-то испугался и осмотрелся по сторонам, но никто его мыслей не подслушивал. Тогда он ещё немного подумал о Юно.
О Юно почему-то не думалось. Точнее, думалось, но как-то тревожно.
Коля подумал, что, наверное, зря позволил девушке уйти вчера без него. Просто уж очень знатные байки травил товарищ Хитренко…
Гитлер поднял на него виноватые глаза и тонко заскулил.
— Ну что ты, дурачок — сказал Половинкин, оглаживая вздыбленный мех на загривке. Пёс извернулся всей своей доброй слюнявой мордой, деликатно, но твёрдо ухватил Колю зубами за перчатку и снова посмотрел прямо в глаза.
— Я понял, — сказал Половинкин, леденея под этим внимательным взглядом, — куда?

Парень и его пёс бежали по лесной тропинке навстречу рассвету, бежали довольно долго. За время своей партизанской эпопеи Коля привык ходить по лесу, сбросил молодой жирок и утратил юношескую мягкотелость. Случилось нечто скверное, но отменить случившееся он был не в силах, мог лишь попытаться исправить. Для этого надо было добежать туда, куда неровными скачками вёл его пёс Гитлер.
Нежные, печальные иголочки затянули жалобную песню.
— Заткнитесь, — просипел Коля.
Овчарка, поджимая хвост, на мгновение скрылась за толстым кленовым стволом, и тут же раздался тонкий, какой-то безнадёжный её взвизг. Коля привычно выхватил пистолет и мягко сошёл с тропы вправо. Проклиная скрипучий иней, перекатом преодолел последние метры и вылетел на поляну, готовый стрелять в движении.
Но стрелять было не в кого.
Он восьмёркой, быстрым движением ствола обвёл противоположный край леса, затем позволил себе перевести взгляд на пару, застывшую посреди поляны.
Сиреневая докторша с щупальцами из головы — товарищ Гесура — сперва отшатнулась от выкатившейся из-под кустов фигуры, но тут же снова подхватила под руку своего маленького жалкого друга-механика. Родианец от внезапного рывка застонал и затряс зелёной чалмой, криво насаженной на его длинную голову.
Докторша молящим жестом протянула к Коле свободную руку, и тот наконец разглядел засохшую кровь, которой плотно были залиты рукава плаща. Сбоку надсадно лаял Гитлер.
— Лорд Половинкин!.. — безутешно шмыгая носом, воскликнула твилекка. — Мы вырвались, мы сбежали от них. Это были солдаты Державы Рейх!..
— Рейх, — подтвердил Двуул, перебирая ногами, как пьяный карлик, — хорошо-хорошо.
Коля повнимательнее присмотрелся к его глупой чалме и подумал, что красно-бурая кровь твилекки совсем не сочетается с зелёной родианской.
— Лорд Половинкин!.. — снова пропела докторша, изящно содрогаясь всем телом.
«Лебединое озеро», — отрешённо подумал Коля, отряхнулся и убрал пистолет в кобуру.
— Где Юно? — спросил он, зная ответ.

ГЛАВА 26
Небесный тихоход

— Когда я ем, — с набитым ртом сказал Мясников, — я лучше всех. Это что за делегация?
— Капитан Эклипс захвачена немцами, — сухо ответил Половинкин.
На прояснение обстоятельств и перспектив ушли следующие три минуты — майор соображал быстро.
— Командующий в новом лагере сейчас, — сказал он, убирая рацию.
— В Мозыре?
— Нет, в новом-новом, под Туровом который, — рассеянно ответил Мясников, жестом собирая народ за собой. — Немцы решили нам праздник завтрашний подсорвать. Сейчас с Москвой свяжемся, дело не шутка. Где Гесура с этим, как его, бесёнком?
— В лазарете, товарищ майор, Макаров штопает. Там ничего особенного, у докторши порезы рук, а Двуула по башке… по голове ударили, кажется, контузия. Просто крови там много, а так ничего особенного.
— Не части, — сказал майор, — разберёмся. Вишь, неудачно как: на западе как раз заварушка…
Он вдруг осёкся и внимательно поглядел на Колю. Турболифт приветственно щёлкнул раскрытыми дверьми.
— Думаешь, для того и замятня?
— Не знаю, товарищ майор, — сказал Коля. Желудок привычно провалился куда-то вниз, ко дну кабины. — Может, и спланировано, только я не знаю.
Он не знал и, наверное, не хотел знать. Он вообще был удивительно спокоен, как будто всю жизнь готовился к чему-то такому важному, о чём ни за что не догадаешься, пока оно не наступит. И вот оно наступило — и ты точно знаешь, что всю жизнь шагал по невидимой, но очень важной дороге, именно к этому самому пункту назначения. И пройти осталось, может быть, пару шагов; главное, пройти их как следует, потому что путь-то уже проложен — всей твоей жизнью и проложен, — надо только найти в себе малую толику силы, чтобы дошагать его как следует.
Коля вышел из турболифта вслед за товарищем майором. В помещении коммуникационной башни мрачный Окто выспрашивал о чём-то не менее мрачного Старкиллера.
— М? — спросил Мясников.
— Здравия желаю, — по-русски сказал легионер.
— Желаю здравствовать. М?
— Ничего. Возможно…
Он повернулся к Половинкину.
— Ничего я не чувствую, — устало сказал Коля. Он смутно понимал, чего хотят от него Старкиллер и Окто, но мысль о том, что местонахождение человека можно определить, просто «почувствовав», по-прежнему казалась ему дикой.
— Лады, — сказал Мясников. — Отставить мистику. Предложения?
— Надо запросить «Палач», у них есть карты там…
— Нет таких карт, — покачал головой Окто, — сенсоры позволяют отличить живой объект от дроида, определить направление движения, примерно так.
— Малая группа, грузовик либо легковушка. На месте потрошить не станут, так что курс, скорее всего, в расположение ближайшего немецкого штаба…
— Нет, — сказал Старкиллер, — её повезут в столицу Державы Рейх.
— С чего бы? Хотя…
— Я чувствую.
Мясников сперва фыркнул, но поймал взгляд Половинкина и осёкся.
Взгляд у Половинкина стал стеклянный.
— Да, — сказал Коля, морщась так, будто его кололи невидимыми иголками, — Берлин.
Майор быстро развернулся к ближайшему стационарному вычислителю, уверенно тыча пальцами в экран, вызвал блок картографических программ.
— Если это немецкий осназ, — сказал Окто, через плечо Мясникова наблюдая за его действиями, — то и авиация у них должна быть своя.
— Аэродром всё равно нужен, — возразил Коля, постепенно выходя из неожиданного «прозрения» и поддаваясь общему азарту.
— Шторьх… — задумчиво произнёс майор, выстукивая пальцами команды, — да нет, такой ценный груз — вряд ли.
Легионер неожиданно нахмурился и присвистнул:
— Маячок, — сказал он, отслеживая пальцем отметку на экране вычислителя.

— Мы отслеживаем обе метки Старкиллера, но в разных местах. Одна… на базе. Подтверждается, Лорд Вейдер.
Владыка ситх снова сжал кулаки. Подлокотники кресла жалобно треснули.
— Меня не интересуют подтверждения, флаг-капитан. Предоставьте мне информацию о втором маяке.
— Да, мой Лорд, — быстро ответил Банну.
Он щёлкал вычислителем, подслеповато щуря глаза, и Владыка ситх испытал мгновенный прилив тёмного раздражения. Созерцание физической немощи угнетало. Созерцание слабости — сознание слабости — угнетало.
Офицер флота вполне в состоянии позволить себе если не киберимплант, то хотя бы заурядную операцию на глазах, подумал Вейдер. Впрочем, это может быть скорее психологической слабостью… флаг-капитан щурится и сутулит плечи не потому, что стар, а потому, что чувствует себя старым.
За непроницаемо-чёрной маской тёмный джедай позволил себе мрачно усмехнуться, но додумывать эту мысль не стал.
— Есть метка, мой Лорд! — воскликнул Банну. — Судя по данным аппроксимационного блока, траектория… Вы были правы, мой Лорд.

— «Палач» подтверждает: Берлин. Либо окрестности.
— Это нам без разницы, — мрачно сказал Мясников, откидываясь в кресле. — Самолёт?
— Судя по скорости — да.
— Это точно Эклипс? Откуда у неё маячок?
— Я отдал ей свою куртку, — сказал Старкиллер, отводя глаза.
В иных обстоятельствах Коля почувствовал бы себя неловко: это он должен был отдать Юно свою шинель. Но сейчас не до глупых терзаний. Хорошо, что у Старкиллера, оказывается, вся одежда нафарширована радиостанциями. То есть, конечно, на мысли наводит, но — хорошо.
— Что будет, если её заставят переодеться? — спросил он.
— Заставят, — сказал Мясников, — я бы заставил, а гансики не глупее. Потеряем маячок.
— Почти четыре стандартных часа форы, — заметил Окто, проводя пальцем по экрану вычислителя, — ваши аппараты уже не догонят. Предлагаю запросить «Палач». Звено СИД принудит вражеский транспорт к посадке — мы дойдём на спидерах, побьём охрану и заберём Эклипс.
Но Мясников, напряжённо о чём-то размышляя, хлопнул ладонью по контрольной тумбе:
— Бомбардировщики пришли? Нет?
— Какие бомбардировщики? — спросил Коля.
— Голову включи. Ставка обещала восьмёрку СИДов перекинуть на нашу базу.
Окто уже повернулся к другому вычислителю:
— На стойке наблюдаю только один.
— Ходу, парни, — сказал Мясников, рывком подымаясь из кресла, — для разнообразия хотя бы проверить надо.

— Необходимо проверить действительные возможности САСШ по наращиванию поставок в рамках второго протокола.
— Товарищ Сталин, — неуверенно покашливая, сказал Молотов, — ведь только в октябре первый подписали. Ну как расплачиваться будем, как расплачиваться-то?
Иосиф Виссарионович мундштуком нераскуренной трубки указал на кипу бумаг, рассыпанных по столу:
— Вы записываете, товарищ Молотов?
— Записываю, товарищ Сталин… — пробормотал Вячеслав Михайлович. — Только, во-первых, объёмы поставок капитально поднять не получится, а во-вторых, чем расплачиваться-то?
Иосиф Виссарионович на мгновение остановился, но затем всё так же размеренно зашагал по кабинету.
— Первый ваш вопрос, товарищ Молотов, подразумевает предположение о том, что возможности североамериканского промышленного комплекса исчерпаны. Однако есть мнение, — по другую сторону стола скромно осклабился донельзя довольный Судоплатов, — что возможности североамериканской промышленности далеки от исчерпания. Наша задача на данном этапе заключается в том, чтобы принудить правительства САСШ и в меньшей степени Канады к расширению поставок в рамках программы «ленд-лиз». Добиться этого возможно единственным способом: предложив такие нормы оплаты, при которых западные империалистические круги сочтут поставки Советскому Союзу более выгодными, чем любой иной возможный вариант распределения материальных активов.
— Кхм-кхм. Какие же нормы предполагаются? — поинтересовался Молотов, неохотно поддаваясь убеждённости Иосифа Виссарионовича.
— Это приводит нас ко второму вопросу, товарищ Молотов. Определить характер следующего протокола должны вы. Исходите из предположения о том, что советская сторона в ответ на поставки требуемых нам материалов в состоянии обеспечить практически любые разумные требования по оплате. Это не означает, что вы должны соглашаться на любые условия. Это означает, что диапазон ваших возможностей на намеченных переговорах позволяет обеспечить нашей стороне условия, при которых объём поставок в рамках «ленд-лиз» будет иметь ограничением лишь возможности американской стороны.
Молотов вздохнул, сперва тяжело, потом с некоторым облегчением. Немного подумал, блеснул стёклами пенсне и вздохнул уже скептически:
— Всё-таки с ответом на второй вопрос пока неясность. Что обещать американцам в качестве оплаты?
— Золото и бриллианты, — сказал Сталин с предельно серьёзным видом. — А также антиквариат, старинные иконы, предметы роскоши. В форме соответствующих обязательств.
— Это как же понимать? — совсем уж охнул Молотов, крупно вздрагивая лобастой головой. — Гохран разорять будем, Алмазный фонд, испанку?..
— Разорять не будем, — остановил его Иосиф Виссарионович, — и за иконы тоже не беспокойтесь. Обладающие высокой ценностью предметы старины будут изготавливаться из современного сырья. Да, включая изделия из золота и драгоценных камней. Товарищ Микоян в настоящее время занят организацией соответствующих артелей.
— Как же — «изготавливаться»? Что ли, подделывать будем?
— Технология управляемого старения освоена нами на достаточном уровне, — подал голос Берия. Он опоздал к началу совещания и теперь, видимо, наслаждался происходящим. — Ни с экспертизой, ни с сырьём… проблем не возникнет.
— Я не понимаю, — сказал Молотов, — что же, они нам, допустим, алюминий, автомашины, каучук, всё настоящее — а мы будем подделки?.. Как ни крути, союзники же, помощь…
— Лучше расплачиваться поддельными иконами и фальшивыми драгоценностями, чем жизнями советских людей, — жёстко сказал Сталин. — Единственной неоспоримо реальной помощью со стороны западных так называемых союзников стало бы немедленное вступление Североамериканских Штатов в войну, открытие второго фронта на европейском театре. До тех пор, пока этого не произошло, мы вынуждены рассматривать любые поставки в рамках «ленд-лиз» в качестве полумеры, направленной на оттягивание вступления САСШ в войну.
— Да откупаются они, чтоб самим, значит, не воевать. Мол, и Гитлера нельзя допустить, и мы чтоб, значит, побольше кровушки пролили.
— Спасибо, товарищ Тимошенко, ваше мнение принято к сведению.
— Извините, товарищ Сталин, душа ж болит…
— Болеть нам сейчас некогда. Нам сейчас необходимо обеспечить расширение программы «ленд-лиз». Вам всё понятно, товарищ Молотов? Хорошо. В работе с американской делегацией исходить будете из пакета предложений товарищей Вознесенского, Ванникова и Микояна.
— И Тимошенко, — сказал Тимошенко.
— И Тимошенко, — с еле заметным вздохом согласился Сталин.
— И… — попытался сказать Берия.
— А вот это не стоит. С предложением товарищей Шахурина и Яковлева мы ознакомились, но вопрос с авиационным алюминием будет решаться иным путём.
— Кхм, кхм, — снова затянул Молотов, скептически поправляя пенсне.

— Кхм… Гхм… а, зараза! Лейтенант, старшой! Ты как здесь оказался?
Снесённый бегущим Мясниковым артиллерист Гхмертишвили поднялся и огляделся по сторонам, рассеянно отряхивая галифе. Коля подобрал с пола и протянул ему обмотанную мешковиной палку, выбитую из рук при столкновении.
— Знамя хочу повесить, на башню снаружи. Здравия желаю, товарищ майор.
— Знамя? — удивился Мясников. — А да, верно. Молодец, гхм, кгхм… лейтенант.
«А заскучал грузин», — подумал Коля. — Орудий-то всё равно в лагере было мало, а артиллеристов, поди, много — кто с Большой земли, кто из окруженцев. Полковники, майоры и прочие капитаны азартно порасхватали себе все пушки, а скромный лейтенант Гхмертишвили, первое-то время бывший незаменимым, оказался, прямо скажем, не у дел. Вот и рвался — то в пехоту, то флаг вешать.
— Нельзя крепости без флага, праздник же.
— Убедил. Свободен, так держать. Половинкин, не спи, не спи для разнообразия.
— Я не сплю, товарищ майор, — пробормотал Коля, вываливаясь вслед за Мясниковым на площадку перед внутренними ангарами.
Он уже знал, что инопланетные истребители шасси не имели, а на рёбра светопоглощающих поверхностей могли садиться лишь в крайнем случае, с риском обломить края этих самых поверхностей. В качестве стартовой и посадочной позиции СИД-аппараты использовали особые горизонтальные стойки, типа вешалок для пальто, только без крючков. Поэтому индивидуальные ангары с эстакадами были организованы прямо в крепости на седьмом этаже, то есть — ярусе. Очень удобно: с одной стороны самолёты вылетали и возвращались, а с другой — изнутри — обеспечивался полный доступ для пилотов, механиков и прочего соответствующего люда.
Сейчас на площадке возле второго — единственного занятого — ангара переминался с ноги на ногу крепкий скуластый паренёк в основательно умятой военной форме.
— Уф, — сказал Мясников, утирая четырёхпалой ладонью пот, — до чего ж я старый.
Паренёк пошкрябал ногтями пустую кобуру на поясе, разочарованно расправил плечи и сказал:
— Стой, кто идёт.
— Свои. Представьтесь по форме.
— Старший сержант Кожедуб, — недобро блеснув глазами, ответил старший сержант Кожедуб.
— Майор Мясников. Твоя машина?
— Допустим, моя, товарищ майор.
— Водить умеешь?
— Допустим, пилотировать. Я лётчик, вообще-то, лычки видите?
— Дерзишь, лётчик.
— Виноват.
Ни малейшего раскаяния в его голосе, впрочем, не услышалось. Коля неожиданно почувствовал симпатию к этому скуластому упрямому парню.
— Что за машина?
— С какой целью интересуетесь?
— СИД-бомбардировщик, — уверенно сказал Половинкин, заглядывая в ангар через полуприкрытую панель ворот. — В атмосфере — до восемьсот пятидесяти в час.
— А ты откуда… а, ну да, конечно, — сказал Мясников, — только не «восемьсот», а «восьмисот».
— Отойдите от ангара, — хмуро сказал Кожедуб, ревниво зыркая на Колю, — буду вынужден.
— Слышь, аэратор… то есть авиатор. В кабину пару-тройку пассажиров принять возможно? Да хватит зыркать тут, отвечай.
— А я вам не подчиняюсь, между прочим.
— Щас подчинишься, — зарычал Мясников, запуская руку за пазуху, — на, читай. Читать умеешь для разнообразия? Читай.
Кожедуб читал, тщательно сравнивая фотографию с личностью товарища майора.
«Время уходит, — подумал Коля. — Юно всё дальше. Окто со Старкиллером обещали принести настроенные на поиск планшеты, но что, если девушку всё-таки заставят снять куртку? Тогда останется только найти сам маячок и выбить информацию из тех, у кого он окажется. Но всё равно — нужен самолёт».
— Нам нужен самолёт, — сказал Мясников, пряча свой мандат, — очень нужен. Догнать немецкий транспорт, принудить к посадке. Не знаю, пара очередей там поверх голов. Дальше мы сами. Сможешь хотя бы двоих с оружием в кабину впихнуть?
— Машина в десантном варианте, — неохотно произнёс Кожедуб, — бомболюк оборудован под транспортный отсек. Да не могу же я, у меня приказ, поймите.
— Товарищ майор, — по наитию произнёс Коля, — а ведь Окто умеет пилотировать, даже наверняка. Машина-то совсем простая. Раз уж товарищ старший сержант боится на немецкую территорию.
— Кто боится?! — взвился товарищ старший сержант.
— А, — одобрительно сказал Мясников, — это ты вовремя голову включил, товарищ Половинкин. Щас Окто планшет притащит, его и запряжём. Окто запряжём, не планшет. Раз сержант боится, действительно.
— Вот что, гы-граждане, — сказал Кожедуб, окончательно стервенея, — с полковником Ламтюговым сами будете объясняться. А я человек, между прочим, подневольный. Заходи на эстакаду. Бомболюк открыт.

— Да ладно тебе, подумаешь — бомболюк. Ты смотри, как здесь всё устроено по уму, а?
«Осназ, — подумал Кожедуб, — этих ничем не проймешь. Интересно, кто этот здоровый, которого он утешает? Судя по броне и голосу — „марсианин“. Жаль, электрического переводчика так и не выдали. Сейчас бы подключился к переговорнику через него — и всё понятно».
— Планшет свой подключили?
— Вроде да. Тут же не видно ни черта.
— Не успели нормальное освещение доделать, ничего. Там сбоку кнопочка такая круглая, «Интеграция» обозначено, только не по-нашему.
Мужик в броне пробурчал что-то недовольное и зажёг фонарь на своём нелепом камуфлированном шлеме.
— Ага, — сказал майор Мясников, — вот кнопочка, слева от разъёма. Дай-ка сюда… Кхм! Гхм! З-зараза, лейтенант, ты как здесь оказался?!
— Не знаю, — смущённо сказал Гхмертишвили, жмурясь в резком свете тактического фонаря, — этот сказал «заходи», все побежали — и я побежал.
— Ах ты чудо, хватило ума… Ты видел, как он залезал? — спросил Мясников у тихо смеющегося Коли.
— Никак нет, товарищ майор, я автоматы держал, чтоб не растрясло на взлёте.
— Хватит ржать… да кто ж мог додуматься. Кожедуб! Здесь где-нибудь тормозни… аюшки?
Мужик в броне кивнул на «зайца» и что-то пробурчал.
— Ты думаешь?
Бурчание.
— И так друг у друга на головах сидим.
Бурчание.
— А обратно?
Бурчание.
— Убедил. Не пригодится — выкинем по дороге.
— Не надо меня выбрасывать, я ещё пригожусь!..
— Цыц. Проверить оружие.
В транспортном отсеке зазвенело железо.
— Десант, — сказал Кожедуб, кинув взгляд на панель внутренней связи, — вы планшет-то свой подключать будете?
— Ах ты… щас. Капитан, жмякни там.
Пикнул сигнал синхронизации. Планшет с координатами маячка подхватился бортовой навигационной системой. Старательно вспоминая занятия на тренажёре, Иван потыкал пальцем в экран курсового вычислителя. Вот треугольничек, вот вектор…
— А кого ловим, между прочим? — спросил он, совмещая разноцветные метки.
— Товарищ у нас захвачен, по всему — в Берлин везут. Лётчица, кстати, тоже.
— Из союзников? — деликатно поинтересовался Кожедуб.
Из транспортного отсека раздался короткий смешок.
— Умный ты, сержант.
— Так я старший сержант, — огрызнулся Иван, подключая боковую панораму, — мне положено.
Светоусиление, допустим, вот эта клавиша… ага. Всё-таки замечательно удобная машина: на отрыве чуток встряхнуло, конечно, зато потом — как полуторка в колее. Пока идёшь по прямой на запад — даже управление трогать не надо. Теперь не забыть обратную связь — крохотная камера висела прямо над пилотским креслом, позволяя курсантам следить за действиями пилота по установленному в переоборудованном бомболюке видеопланшету.
— А я вас вижу.
— Аналогично, — сказал Мясников, удивлённо поворачивая голову к загоревшемуся экрану. — А с двумя-то планшетами тут совсем светло. Э, товарищ Старкиллер, ты почему это без оружия?

— Я с оружием, — сказал Старкиллер, кончиками пальцев оглаживая рукоять своего меча.
Безоружных ситхов не бывает. Даже если нет меча… какая разница, чем убивать: клинком, бластером — или живущей в тебе Силой.
Он вспомнил тот давний несостоявшийся поединок с землянином. Странно… ведь всё это было лишь несколько месяцев назад. Всё, что так изменило его жизнь.
И, наверное, жизнь кремлёвского падавана.
Он посмотрел на Половинкина. Тот, пытаясь разобраться со своим грубым баллистическим бластером, ворочался в кресле напротив: стандартные СИД-челноки вмещали всего двух пассажиров, а в переделанный на скорую руку бомбардировщик впихнули целых шесть посадочных мест. Да, им же здесь не требуется система жизнеобеспечения.
Интересно, боится ли он смерти.
Коля поднял взгляд и неожиданно улыбнулся Старкиллеру, так беззаботно и чисто, как будто предстоящая миссия в тылу Державы Рейх его нисколько не волновала.
— Всё нормально будет, товарищ Старкиллер, — весело сказал кремлёвский падаван, — ты же знаешь: я бессмертный.
Он щёлкнул затвором бластера и снова с удовольствием улыбнулся.
— Держитесь там, бессмертнички, — раздался из динамика голос земного пилота, — что-то тут у меня… пиликает, что ли.

ГЛАВА 27
Дама с ранкором

— Но ведь судьба Восточной кампании уже решена. Осталось одно последнее усилие, один решительный удар — и большевистская столица падёт.
Каммхубер с большим сочувствием посмотрел на старого приятеля. Так смотрят на почтенного семидесятилетнего старца, хвастающего новорождённым сыном от молодой жены.
— Да-да, Николаус, всё решено. Тем не менее ситуация всё же требует личного, особого внимания фюрера. Не мне тебе объяснять: генералитет — это всего лишь толпа генералов.
— Ты и сам генерал, — позволил себе ухмыльнуться фон Белов.
— И ты будешь, — спокойно ответил Каммхубер. — Но это не отменяет простого факта: всякому человеку — и рядовому, и генералу — нужна хорошая, крепкая палка. В момент, как ты говоришь, последнего решительного усилия эта палка должна проявить себя особенно решительно. Срываться из «Вольфсшанце», собирать экстренное заседание военного и гражданского командования…
— Йозеф, это правда, что та женщина… что вы захватили одного из пришельцев? — прервал крамольные излияния адъютант, оглядываясь по сторонам и снижая голос почти до шёпота.
В помещении, кроме них, никого, конечно, не было: огромное, почти полукилометровое здание новой Рейхсканцелярии вообще как вымерло. Меры безопасности предпринимались беспрецедентные: удалили даже большую часть внутренней охраны. С самого утра съезжались бонзы Рейха — адъютант уже успел поприветствовать Гёринга, Гёббельса, Химмлера, Кейтеля, Тодта и Шпеера, Фрика, Мартина Бормана… Здание окружили двойным кольцом оцепления, а Ганс Раттенхубер, начальник охраны фюрера, сходил с ума, пытаясь обеспечить безопасность немногими оставшимися силами, признанными «особо надёжными».
Фон Белов, конечно, прекрасно понимал, что причин для беспокойства нет ни малейших: как будто кто-то способен нанести удар в сердце Рейха!.. И всё же на душе было неспокойно. Готовилось нечто большое, по-настоящему большое, и это пугало адъютанта, как испугало бы всякого нормального, благоразумного, богобоязненного человека.
Где-то далеко, вероятно, этажом выше, хлопнула дверь.
Он вздрогнул и неловко передёрнул узкими плечами.
Если это действительно боги…
Молодая женщина в грубой рабочей куртке и неизвестной, но явно военной форме, несомненно, выглядела стопроцентной арийкой. Великий Фюрер оказался прав — как всегда. Но что, если переговоры в кабинете наверху не увенчаются успехом?..
— Йозеф, — сказал фон Белов, — что, если Фюрер не сумеет договориться с… нашей гостьей?
Круглое доброе лицо Каммхубера сморщилось в гримасе раздражения. Фон Белов, неплохо знавший генерала, понял, что их мысли в чём-то совпали.
— Скорцени утверждает, что после того, как он лично разгромил батальон охраны НКВД, наша гостья пошла за ним добровольно, даже с радостью. Потом, уже на борту самолёта она вроде бы попыталась сопротивляться… Ты же знаешь этого… ммм… шутника: с него вполне сталось бы попытаться наладить «личный контакт».
— Насколько я помню, — пробормотал фон Белов, — указания Фюрера на этот счёт были предельно точны. Я не думаю, что даже этот…
— Конечно, нет, — снова сморщился Каммхубер, — но наша гостья не говорит ни по-немецки, ни по-русски, ни на каком-либо ещё распространённом языке. Остаётся уповать на гений фюрера. Да, Николаус. Уповать на гений фюрера.
Собеседники помолчали. За двойными дверьми шелестело собрание первых лиц Рейха. Изредка доносился одышливый хохоток рейхсмаршала.
Все ждали.
— Йозеф… он собирается представить гостью всего лишь через несколько часов… знакомства. Не владея языком… За такой срок невозможно прийти к сколь-нибудь существенным практическим договорённостям. И, кстати, она не производит впечатления лица, обладающего соответствующими полномочиями, как ты считаешь?
— Если бы речь шла только об этом… Полагаю, фюрер намерен ограничиться простой демонстрацией. Нам сейчас остро необходима хоть какая-то победа, Николаус.
— Ты хочешь сказать?..
— Мы крепко завязли под Москвой, Николаус. Чёртова крепость в Белоруссии поломала нам всю логистику, а ранние холода в этом году… что объяснять, ты сам всё видишь. Если фюрер торопится представить гостью — что же, ему виднее. Доказательств слишком много, чтобы принять всё это за мистификацию. Видит Бог: я сделал всё возможное…
Снова хлопнула дверь, кажется, в противоположном конце коридора.
«Скорей бы все закончилось, — подумал фон Белов. — Ожидание невыносимо».
Хорошо, что Йозеф сейчас остаётся здесь, с ним, а не в зале с остальными бонзами.
Адъютант вдруг поймал себя на том, что действительно считает Каммхубера одним из наиболее влиятельных людей Рейха. Если дело выгорит, если великий Фюрер сумеет договориться с «богами»… выйдет, что это именно Йозеф привёл победу сюда, буквально к дверям Рейхсканцелярии.
В двери кабинета постучали.
— Кто там? — автоматически спросил адъютант.
— Повестка, распишитесь, — на довольно сносном немецком ответили с той стороны.
— Что ещё за повестка? — обескураженно поинтересовался фон Белов, переглядываясь с не менее удивлённым Каммхубером.
Вместо ответа послышался приглушённый гул какого-то, видимо, электрического прибора.
В щель между створками двери просунулся слепяще-алый луч света. Гул сделался отчётливее. Луч резко дёрнулся вниз, обугливая дерево и рассекая замок. Латунная ручка упала на палас, луч убрался. Двери распахнулись от сильного пинка.
Из-за косяка, примерно на уровне пояса в кабинет просунулись ствол автомата и чья-то квадратная голова. Голова цепко поводила глазами по сторонам и что-то произнесла — на этот раз по-русски.
Фон Белов оцепенел.
В кабинет очень мягко и быстро шагнул хозяин квадратной головы — крупный скверно выбритый мужчина в лесном камуфляже и с явно русским автоматом. Квадратный осмотрелся, почти незаметно переступая из стороны в сторону. Дуло автомата следило за направлением взгляда.
Фон Белов мелко задрожал.
За квадратным появился высокий здоровяк, судя по порывистости движений — совсем молодой. Большевистская военная форма на нём была разодрана в нескольких местах, а когда адъютант поднял глаза, то увидел, что всё лицо парня сплошь залито кровью, напоминая багровую маску с прорезями для глаз и оскаленных зубов. В одной руке здоровяк держал пистолет, другой прижимал ко лбу надорванный кусок скальпа.
Фон Белову стало тепло и мокро.
Затем в кабинет вломился рыцарь в доспехах, вроде тех, что стояли у Николауса в родовом имении в Пруссии, только куда более гладких, пожалуй. Обманчиво неторопливая поступь «рыцаря» ненавязчиво наводила на мысли о лёгких танках и тяжести долга.
Фон Белов подумал, что быть фашистом ему больше не нравится.
Последним скользящей кошачьей походкой в двери тихо проскользнул худой, очень хмурый и сосредоточенный юноша. За спиной обратным хватом он держал… да, тот самый негромко гудящий луч света.
— Ангурва, — почти с восторгом прошептал заворожённый Каммхубер.
— Ну-ка, не ругайся, — по-немецки сказал квадратный, — поляк, что ли? Всё равно не ругайся. Для разнообразия.
Худой юноша шевельнул ладонью, и луч света убрался в небольшую блестящую трубу. Рыцарь что-то пробурчал и указал на застывшего адъютанта.
— Хреновато тут у вас, — сказал квадратный, поворачиваясь к фон Белову. — Как нам к Гитлеру пройти?

— Пройти-то не напасть, — сказал Мясников, — как бы дальше не пропасть. Туда ж они нас точно не ждут. А вот на обратном пути…
— Дайте долететь сперва, — глухо сказал Кожедуб. Его всё ещё немного трясло после первого настоящего воздушного боя. Не от страха, конечно. С такой-то машиной!..
Когда товарищ Ай-яй-яй рассказывал о бортовых вычислителях машин типа СИД, поверить было невозможно. Даже, допустим, первые учебные полёты, ещё в качестве пассажира, не до конца убедили. Но вот сейчас, когда на экране сенсорной системы сами собой высвечиваются метки, означающие, судя по всему, немецкие самолёты, и расстояние до ближайшей из этих меток — тридцать пять километров…
Ведь на обычных, земных истребителях как: «осмотрительность и ещё раз осмотрительность — крути головой на триста шестьдесят градусов». Сам же это твердил курсантам. Потому что вышел немец из тумана — или, допустим, из облаков, — не заметил ты немца — и всё, сбил тебя немец. А тут и замечать не надо: умная машина сама обнаружит вражеский самолёт, по массе, скорости и рисунку работы двигателей поможет идентифицировать цель, перенесёт метку из сенсорного блока на панель прицеливания…
Иван почувствовал себя несчастным.
К современному, высокоманёвренному воздушному бою он готовился… да всю жизнь, между прочим, готовился. А тут — за тебя ж все делают.
«Кожедуб! Лично вы — груз бесполезный, подчёркиваю: бесполезный; подчёркиваю: груз».
— Я т-те покажу «груз», — пробормотал Иван, лихорадочно прикидывая оптимальный курс и набивая последовательность целей. В трёхмерном пространстве прицельной сетки засветилась гирлянда тусклых огоньков. Да, крутоват виражик-то выходит.
— Эй, десант! — сказал Кожедуб, откидываясь в противоперегрузочном кресле. — Хорошо держитесь, потрясёт чуток.
— Что у тебя там пиликает? — немедленно отозвался динамик голосом майора-осназовца. Голос, впрочем, был вполне спокойный, и это спокойствие передалось Кожедубу. Он подумал и переключил носовую панораму на экран в транспортном отсеке.
— Видно? — как можно солиднее спросил Иван Никитович, с некоторым колебанием накидывая на поле вывода ещё и прицельную сетку. — Вот смотрите.
«Не допускать сближения с противником на дистанцию действительного огня» — а и не допустим. Первая цель в гирлянде стремительно приближалась на встречном курсе. Значит, сейчас подсветится треугольником… большим пальцем скидываем колпачок предохранителя… так, мяукнуло.
«Обеспечивать нелинейность курса на схождении с противником» — медленно, аккуратно выжимаем ручку управления влево… вот так, можно даже на мгновение прикрыть глаза и прочувствовать плавность послушной дуги по встречному давлению на ладонь.
«Огонь по противнику открывать с оптимальной дистанции в два — два с половиной километра, в зависимости от погодных условий» — холодно и ясно, параметры рассеивания… выставим на максимум, всё-таки немного не по себе. Не то что страшновато — с такой-то машиной, — а так…
Вот он, первый вращающийся треугольник!
«Держава Рейх, модель 11» — это… точно, «Фокке-Вульф 190». Базу знаний сенсорной системы набивали второпях, таблицу соответствий пришлось просто вызубрить. Пилотам «марсиан» было куда проще: там у них все машины с радиоопознавателями «свой-чужой».
Хотя здесь… ой, тэту, да я уже под Пинском!.. Своим здесь взяться неоткуда.
— Не смеют крылья чёрные над Родиной летать, — сказал Иван, коротким ласковым движением выжимая гашетку.
«Боекомплект жёстко ограничен, сынки… не успели пока наладить производство. Подчёркиваю: обещают, дело такое — настреляешься, Кожедуб, настреляешься».
Два импульса — с левой и правой пушек, — на мгновение осветили кабину. В транспортном отсеке что-то восторженно пискнуло, но Кожедуб этого не слышал: далеко впереди, почти на пределе видимости невооружённым глазом, в воздухе полыхнуло алым, багровым, белым фейерверком, и бортовой вычислитель сочным двойным щелчком подтвердил попадание.
— Первый!.. — хрипло сказал Иван, выводя машину на следующую цель. В отсеке кричали его «болельщики» — он предпочёл думать, что кричат они от радости.
Второй истребитель он сбил через несколько секунд. Тоже двойное попадание.
На этом тир закончился: то ли остальные немцы увидели взрывы и что-то сообразили, то ли, допустим, первую пару пилотировали лётчики послабже. Хотя откуда здесь было взяться настоящим асам? асы горели под Москвой. А тутошние немчики гореть не желали — и шарахнулись в стороны.
Быстро выяснилось, что «гирлянды» хорошо позволяют работать по противнику, который о твоём присутствии не подозревает. А вот когда подозревает… Прикидывая возможность последовательного накрытия расползающихся огоньков, Иван завернул резкий вираж. Перегрузка вдавила в кресло, набухшие жилы распёрли ворот гимнастёрки.
«Авионика отслеживает физическое состояние пилота».
Через десять минут взмокший, с прокушенной губой, но совершенно счастливый Кожедуб перевёл взгляд на панель внутренней связи.
— Живы? — спросил Иван, рассматривая слабое копошение в сумерках транспортного отсека. Руки ещё немного дрожали, но перегрузки в пилотском кресле СИД-бомбардировщика действительно переносились гораздо легче.
А ведь это обычная «бэшка», покачал головой Кожедуб, полноценный истребитель тыщу двести выжимает, ой, тэту!.. И маневренность не чета.
— Живы… — донеслось из динамика, — горазд ты врать, сержант: «чуток потрясёт!..»
— Живы — и ладно, — пряча улыбку, сказал Иван. — Между прочим, Пинск прошли.
— Ты давай там больше не шустри, для разнообразия. Половинкин голову себе разбил. Пустая, конечно, а ведь казённое ж имущество.
— Аптечка справа, такая серая панель… дальше, дальше по стене. Ого, кожу сорвало?
— Флагом… Гхм, Кххм… лейтенант, на кой чорт ты флаг с собой поволок?
— Казённое ж имущество, не бросать же.
— Не жужжи. Точно тебя бросим по дороге, точно.
Иван засмеялся. Напряжение короткого боя отпускало.
— Ты чего смеёшься, Кожедуб? — подозрительно спросил динамик.
— Восемь сбитых, — сказал Иван, — и ни одного даже на дистанцию не подпустил!
Динамик помолчал и уважительно произнёс:
— Ас. Налёт большой?
— Так я инструктором, с осени.
— Как это «инструктором», — осторожно поинтересовался динамик, — когда машины только недавно появились?
— А, на СИДе? На СИДе самостоятельный первый.
На этот раз динамик молчал так долго, что Кожедуб не выдержал и покосился на панель. Товарищ Мясников наконец закончил заклеивать лоб товарища Половинкина каким-то пластырем и поднял взгляд на экран.
— Первый, значит. И ты, сержант, хочешь сказать, что в первом вылете ввязался в свалку с восемью немецкими истребителями?
— Истребителей четыре. А всего немцев девять было — один ушёл всё-таки, на землю клюнул.
Он посмотрел на суровое лицо товарища Мясникова, подумал и добавил:
— У нас тренажёр очень хороший.
Подумал ещё немного и пообещал:
— Я больше не буду.
— У тебя группа с особым заданием Ставки на борту, — неприятным голосом сказал динамик, — знаешь, что такое особое задание? А если бы?
— Русские всегда побеждают, — убеждённо ответил Кожедуб.

— Слышал, что сержант сказал? Придётся победить.
— Придётся, — сказал Коля, осторожно трогая пластырь, — значит, победим.
— Зафиксирована, — сказал Окто, последние полчаса колдовавший над планшетом, — судя по скорости и высоте, с аэродрома её везут на спидере.
— Голову включи: откуда у немцев спидер. Дай-ка… автомобиль, конечно. Ага, это Митте… А почему маячок не движется?
Штурмовик сосредоточенно всмотрелся в экран.
— Остановились.
— Весялуха, — сказал Мясников, — белорусская народная плясовая.
— Что такое, товарищ майор? — с недоумением спросил Коля.
— Это Рейхсканцелярия. Соображай.
Пока Коля соображал, голос подал Старкиллер:
— Она у Владыки Гитлера.

* * *

— Адольф Гитлер, — любезно произнёс маленький вертлявый человечек, с гипертрофированной галантностью подавая ей руку. — Прошу вас, фройляйн.
Юно неуверенно переступила по густому ворсу ковра. После многочасового «путешествия» ноги слушались неохотно. Девушка чувствовала себя взъерошенной, голодной и очень злой. Да и форма, мягко говоря, подрастрепалась.
Она быстро поправила волосы, непроизвольно оглядываясь по сторонам в поисках зеркала. Человечек истолковал её интерес по-своему:
— Увы, фройляйн, Рейх ведёт войну, — сладко проговорил он, — мы не можем позволить себе излишнюю роскошь в быту.
Юно мысленно фыркнула. Кабинет, точнее, небольшая зала, в которую её провели, наводил на мысли о богатстве исключительном. Чёрные, серые, белые, мраморные и золотые тона перемежались в строгом порядке, удерживаясь на самой грани безвкусицы.
Похоже, на неё пытаются произвести впечатление.
«Зачем? — подумала Юно, следуя за человечком. — Я ведь совсем мелкая гизка».
Она перевела взгляд на Владыку Гитлера, о котором столько слышала. Сапожки, усики и чёлка. И взгляд затравленного волка. Малый рост, пышный мундир… почему-то это всегда связано…
Она вспомнила… других своих знакомых — планетян и не-планетян, людей и не-людей, кого всего лишь знала и кого любила, — вспомнила и негромко рассмеялась.
Человечек расплылся в острой улыбке и начал что-то быстро говорить ей. Усики дёргались, мешки под цепкими приветливыми глазками набухали и опадали в такт голосу.
Юно попыталась сосредоточиться. Надо было постараться хотя бы потянуть время.
— Уверен, вы понимаете меня, фройляйн, — сладко произнёс человечек, масляно поглядывая на клипсу-переводчик, — уверен, интересы наших держав совпадают, да, совпадают, и прежде чем я представлю дорогую космическую гостью собранию, мы приватно обсудим перспективы сотрудничества, а?

— Обсуждать нечего, — хмуро сказал Мясников, примеряясь к балансировке нагана с накрученным БраМит. — Остаёшься с Кожедубом.
— Товарищ майор, — твёрдо сказал Гхмертишвили, — разрешите пойти в логово зверя с боевыми…
— Не разрешаю, — отрезал майор. — Ваша задача — любой ценой сберечь аппарат до нашего возвращения. Задача понятна? Любой ценой. Мы на связи, в крайнем случае — улетайте, но немцам СИД достаться не должен.
«Прорвёмся, — мысленно подбодрил себя Коля, — пока немцы разберутся что к чему — уже сто раз улетим. Тем более, самолёт совсем тихий, на крышу этой глупой канцелярии сели почти незаметно. Ну, как незаметно… в том смысле, что на обычный гул садящегося самолёта не похоже. Да и в голову никому не придёт, что здесь можно высадиться с воздуха».
Он огляделся.
Здание этой самой Рейхсканцелярии оказалось совсем не таким уж высоким, зато довольно длинным. Кругом торчали какие-то тупоугольные башенки, антенны и, кажется, флагштоки. Посмотреть на улицу Коле было, прямо скажем, безумно любопытно, но подходить к краю крыши он не рискнул.
— Свой путь земной пройдя до половины… — произнёс за спиной Мясников, рассматривая Берлин с каким-то непривычно одухотворённым выражением на небритой роже. Половинкин недоуменно покосился на товарища майора, но тот уже встряхнулся и продолжал:
— Не рисковать, без крайней необходимости не шуметь, держаться компактной группой. Окто — маршрут, Половинкин — штурм и поддержка, Старкиллер — замыкающим. Если что почувствуешь — как ты там чувствуешь, не знаю, — не молчи, давай знать сразу. Второго шанса у нас не будет. Всё делаем тихо и быстро.

Старкиллер тихо и быстро проскользнул между полуоткрытыми створками двери, в движении включая свой меч. Первый охранник уже оборачивался на шум, и ситх на ходу полоснул его мечом по горлу так, чтобы кричать немцу стало нечем. Второй успел отскочить с линии атаки, пригнулся и вскинул бластер. Старкиллер порывом Силы отшвырнул немца к стене. От удара у будущего трупа перехватило дыхание. Ситх проткнул ему грудь прямым выпадом меча на встречном движении.
Не отвлекаясь на затихающий хрип, юноша на мгновение прикрыл глаза, ощупывая пространство Силой. Пока всё интересное маленькая группа просто обходила. Да и эти краткие стычки… слишком просто, всё это было слишком просто. В высоких коридорах со множеством подходящих укрытий ему не слишком угрожала даже подлая баллистическая очередь, уклоняться от которой он пока не умел.
Некоторые надежды Старкиллер возлагал на Владыку Гитлера.
«Я — убийца джедаев», — сказал себе юноша, раздувая ноздри в сладком предвкушении настоящей схватки. Сила жила в нём, и он жил Силой.
— Силён, — уважительно прошептал ему в ухо голос кремлёвского падавана. — У меня вот дед в Саратове тоже казак, и то…
— Половинкин! — тут же вмешался земной майор. — Не отвлекаться, держать сектор!
— Здесь чисто, — негромко произнёс Старкиллер. — В конце коридора помещение. Двое разумных. За ними — зал. Там… важно.
— Вперёд, — скомандовал Мясников, перехватывая бластер, и уже на ходу пробормотал: — Ведь в бреду не вообразить…

«Он просто не в состоянии это вообразить, — подумал фон Белов, наблюдая восторженное выражение на круглой физиономии Каммхубера. — Крестьянин, крестьянский сын — и навсегда останется крестьянином. У него просто недостаточно воображения, потому-то он и не может по-настоящему ужаснуться этим, этому… этой маленькой стальной банде безумных убийц, душегубов, русских — большевиков! — ощетинившихся стволами, клинками и алыми звёздами».
Ведь это болезнь — этот их большевизм, их вера в какую-то идиотскую всеобщую справедливость, их тяга к звёздам — это заразная болезнь! Её необходимо вырвать с корнем, выжечь до последнего человека, до последнего старика, последнего нерождённого младенца, ибо если останется во всём мире с горчичное зерно большевизма — большевизм вернётся, он непременно возродится, возродится ещё страшнее для нас, сытых богобоязненных людей; и заражённые этой ужасной чумой смогут двигать горы, и не будет для них ничего невозможного.
«Ведь их уже ничто не остановит, — подумал фон Белов, — их невозможно остановить; если они по-настоящему, всерьёз решили убивать добропорядочных благоразумных людей — их уже нечем остановить. Они пришли сюда, в сердце Рейха, просто потому, что решили прийти; а скоро они решат идти ещё дальше, идти до конца, и остановить их…»
Судорожный поток жидких мыслей был прерван небрежной пощёчиной.
— Соберись-ка, нибелунг зассатый, — спокойно сказал квадратный, — что за дверью?
— Фюрер организовал собрание высших чинов Партии и Рейха, — неожиданно спокойно вмешался в разговор Каммхубер. Глаза старины Йозефа блестели каким-то нездоровым блеском — это было немыслимо, но казалось, что он счастлив.
— Ага, — сказал квадратный, вытирая ладонь о портьеру и поворачиваясь к своей банде.

— Вся банда ихняя в сборе, — сказал Коля, отворачиваясь от двери, — я, правда, не очень знаю, но, по-моему, там в белом кителе — это Гёринг. Гитлера не вижу.
Несколько мучительно долгих мгновений Мясников размышлял.
— Грех упускать, — сказал он наконец, — но и шуметь нельзя. Сможешь тихо пройти к дальним дверям?
Старкиллер молча кивнул.
— Только охрану, — предупредил майор, — там по два автоматчика. Пройдёшь сперва по правому флангу. Левых мы берём на прицел, но всё-таки постарайся обе двери. Вопросы? Давай, сынок.
Коля с некоторой завистью посмотрел на глубоко вздохнувшего Старкиллера. Да нет, всё правильно: подготовка у инопланетчика, прямо скажем, лучше.
Он вспомнил ту памятную субботу, с которой всё началось. В смысле, для него, Коли, началось. Глупая девушка Зинаида, невидимый диверсант у Мавзолея, Кремль, товарищ Сталин… Он улыбнулся, и тут же тихонечко застонал: рана на голове опять открылась, несколько капель свежей крови скатились по лбу.
Напрасно всё-таки он ударил головой того жирного немца на третьем этаже. Вот Старкиллер бы…
Вернёмся — заведу себе такую же замечательную саблю, подумал Коля, наблюдая за инопланетным юношей. Старкиллер отвёл правую руку с трубой за спину, весь подобрался — и нырнул за портьеру, укрывавшую дверь со стороны зала. Окто отодвинул тяжёлую ткань стволом автомата, выцеливая левый дальний угол.
В зале сделалось тихо, как будто собравшиеся ещё ничего не видели, но уже что-то почувствовали.
— Весялуха, — очень тихо сказал товарищ майор. Тянулись секунды.
С дальней стороны зала донёсся звук включаемого меча, короткий вскрик и деловитое гудение огненного лезвия, рассекающего плоть и металл. Сквозь неплотно прикрытую портьеру Коля успел заметить две быстрые алые молнии. Длинный немец рядом судорожно вздохнул. Окто под своей броней ощутимо напрягся.
Ещё две молнии, ещё два мясных всхлипа.
Окто быстро перевёл ствол вправо, накрывая сектором стрельбы центр зала.
За дверьми сделалось совсем тихо. Меч прогудел ещё пару раз. Тянулись секунды.
Окто чуть посторонился, и в кабинет проскользнул Старкиллер.
— Я заварил замки и петли, — сказал он совершенно ровным голосом.
— Молоток! — сказал Коля, сплёвывая свежую кровь. — Вот же ты молоток!..
— Отставить сопли, — сказал Мясников. — Молоток, товарищ Старкиллер. За генералом присмотри здесь. Коля, Окто — за мной.
Он ухватил под руку обмякшего длинного и резким движением втолкнул его в зал.

Фон Белов стоял в дверях и смотрел на знакомые лица Гёринга, Гёббельса, Химмлера, Кейтеля, Тодта и Шпеера, Фрика, Мартина Бормана…
Лица были нехорошие.
«Хреновато тут у нас», — отстранённо подумал адъютант, впадая в то нежное состояние, когда ни мокрые штаны, ни угроза смерти, ни даже кровавый большевистский кошмар по имени Коля — словом, ничто уже не волнует и не пугает.
— Группа пролетарского гнева, — на сносном немецком сказал русский майор, многозначительно покачивая автоматом. — Товарищ Сталин просил передать привет участникам съезда.
В зале воцарилась такая стылая, нездоровая тишина, как будто одно лишь имя русского тирана выбило всю силу из бонз Рейха. Всё происходящее было слишком… слишком… Гёринг помутнел глазами и выронил изо рта королевскую креветку. Химмлер сдавленно кашлянул и поднял руки.
— Ты чего грабли задрал? — дружелюбно спросил квадратный. — Они у тебя лишние?
— Никак нет, господин офицер, — сиплым голосом ответил рейхсфюрер, неуверенно вставая по стойке «смирно».
— Господа все в Байкале, — сообщил русский. — В две шеренги по росту стано-вись! Ты, нибелунг, писать умеешь?
Он толкнул фон Белова за стол, кинул ему захваченную из приёмной стопку бумаги и карандаш.
— Граждане алкоголики и… — Русский запнулся в поисках нужного немецкого слова, но быстро нашёлся: — И капиталисты! До нашего возвращения составить полный список присутствующих, включая имя, звание и нехорошие болезни.
— Вы… уходите? — сглатывая пересохшим ртом, осмелился спросить Химмлер.
— Так мы ещё вернёмся. Вот капитуляцию примем — и вернёмся.
Фон Белов механически, словно какая-то непонятная сила овладела им окончательно, взял карандаш, сдвинул в сторону блюдо с ломтиками ананасов и расправил лист бумаги.
— Следующий, — сказал адъютант, аккуратно проставляя цифру «один» и провожая краем глаза неторопливо уходящих русских.
О том, куда они направляются, фон Белов постарался не задумываться.
— Я выше ростом! — донеслось до его слуха сдавленное шипение. Кажется, Гёринг сцепился с Гиммлером за право первой строчки.

— Высокая арийская доблесть, полное духовное единение сынов — и, разумеется, дочерей — нации, неудержимый величественный поток наших воинов!..
«Поток, — устало подумала Юно, поджимая пальцы ног. — Неудержимый».
Маленькое суетливое существо с потными ладошками распиналось перед ней четвёртый час. Бегало по кабинету и размахивало руками. Угощало какими-то немыслимыми фруктами с непристойно, судя по всему, дорогих кувертов. С карикатурной торжественностью возложило на плечи девушке вычищенный плащ Старкиллера.
Но даже не догадалось предложить сходить в гальюн.
Объясняться жестами Юно считала унизительным; выдавать способность хоть с трудом, но изъясняться на языке Державы Рейх — тоже не торопилась. Страдала молча.
А ведь в другое время он мог бы произвести на неё впечатление, подумала девушка, с неопределённой вялой улыбкой рассматривая человечка напротив. Властен, энергичен и, кажется, неглуп — судя по тому, как чутко он ведёт одностороннюю беседу. И ведь за всё это время умудрился не сказать ничего конкретного: она так и не поняла, кем он её считает, что предлагает, чего хочет…
Юно с острой тоской вспомнила других землян.
Нет.
У тебя нет власти надо мной, Владыка Гитлер.
Не теперь, нет. В тебе нет той подлинной Силы, какой обладают разумные Державы СССР.
«Поймали меня, — подумала Юно, — заперли меня. В плену держат меня. Кого меня? Меня? Меня — мою бессмертную Силу!..»
— Союз земных и небесных ариев — это бессмертный союз! — в очередном приступе экзальтации проговорил человечек. Кажется, он начинал повторяться. — И вы, госпожа Эклипс, станете залогом этого великого союза!
На слове «залог» клипса поперхнулась и выдала сразу несколько возможных значений, ни одно из которых Юно не понравилось. В ней поднималось жестокое раздражение от этой бессмысленной многочасовой пытки, от мелочной и ненужной болтовни.
Капитан Эклипс снова мучительно поджала пальцы, наклонилась вперёд и, внимательно глядя в глаза Владыке Гитлеру, произнесла по-немецки:
— Вейдер придёт.
Человечек напротив поперхнулся очередной тирадой.
— Что, а?.. — растерянно переспросил он.
Юно подумала, что Вейдером эту сволочь не пронять, и, поддаваясь какому-то наитию, — как будто спаситель был совсем рядом, и следовало только назвать его истинное имя, — громко, радостно и беспощадно прокричала прямо в это маленькое опрокинутое лицо:
— СТАЛИН ПРИДЁТ!
Человечек напротив издал невнятный горловой звук, судорожно заблудил глазами, попятился от неё, словно девушка ударила его по лицу мокрой тряпкой.
— А? Как, как там?.. — забормотал он, суча сапожками. — Ста… Сталин?!.
Юно с мстительным наслаждением наблюдала, как сморщенное личико Владыки Гитлера наливается дурным нездоровым багрянцем. Ей было уже всё равно — «двум смертям не бывать», подумала девушка по-русски.
— Сталин придёт, — как молитву повторила Юно.
Владыка Гитлер на мгновение замер в кресле, но тут же выкатился на пол и на четвереньках пополз куда-то в угол кабинета.
За дверьми громыхнуло. Послышались хлопки, скрежет, гудение и смертный вой.
Юно вскочила на ноги, скинула плащ и куртку, схватила со стола бутылку толстого стекла. Прежде, чем она успела сделать что-нибудь ещё, двери — обычно открывавшиеся в коридор, — распахнулись вовнутрь. Дюжий немецкий солдат влетел в кабинет спиной вперёд и прокатился по ковру. Следом ворвалось рычащее оскаленное чудовище с кровавой маской вместо лица.
Девушка — сперва с ужасом, но тут же принуждая себя успокоиться и опустить занесённую уж было бутылку — опознала в этом монстре милого грязееда.
— Юно!.. — прохрипел Половинкин голосом умирающего ранкора.
Немецкий солдат вскочил на ноги, выхватил из-за голенища нож и бросился на Колю. Кремлёвский падаван играючи увернулся от первого выпада, левым предплечьем заблокировал обратное движение и, аккуратно отводя клинок вниз, с молодецким хэканьем всей массой тела вложился в удар.
— Нокаут, — сказал из-за спины майор Мясников.
— Чистая победа, — подтвердил Окто.
— Юно!..
— Коля!..
— Юно.
— Старкиллер!..
— Юно!.. э-э-э. Отставить. Товарищ Эклипс, доложите обстановку.
— Владыка Гитлер предлагает военный, политический и духовный союз.
Майор хмыкнул.
— Губа не дура. А где ж он сам?
Юно бутылкой указала на небольшой столик возле стены. Из-под столешницы торчали мелко подрагивающие подошвы сапожков.
— Что он там делает? — изумился майор.
— Боится. Я ему сказала — «Сталин».
— А, — всё ещё тяжело дыша, многозначительно заметил Коля. — Так бесов завсегда от Сталина корёжит, дело известное. Даже от просто имени.
— Отставить мистику для разнообразия.
Некоторое время все молчали, приходя в себя.
— Товарищ майор… а что теперь?
— Теперь? Теперь домой: хорошо бы к празднику успеть, — сказал Мясников, с нехорошим прищуром рассматривая оттопыренный зад Гитлера и принимая наконец решение. — Нет, грех упускать. Эй, бесёнок. Вылезай. Давай бояться вместе.

ЭПИЛОГ

— Товарищи красноармейцы и краснофлотцы, командиры и политработники, рабочие и работницы, колхозники и колхозницы, работники интеллигентного труда, братья и сёстры в тылу нашего врага, временно попавшие под иго немецких разбойников, наши славные партизаны и партизанки, разрушающие тылы немецких захватчиков!

Пар от дыхания растворялся в морозном воздухе.
Сталин на мгновение поднял глаза вверх, к невидимым сейчас звёздам. Над Красной площадью нависли низкие тяжёлые облака, валил снег. Это было хорошо: от Вязьмы, где завяз передний край рвущегося к Москве немецкого клина, было совсем недалеко до советской столицы. Руководство опасалось авиационного удара, который могли бы нанести фашисты во время проведения парада.
Но нет, нет. Опасаться сейчас было нечего: по такой погоде никто не прилетит, а кто и осмелится — будет сбит советскими зенитками и авиацией ПВО.
Он набрал в лёгкие студёного ноябрьского воздуха:

— От имени Советского правительства и нашей большевистской партии приветствую вас и поздравляю с двадцать четвёртой годовщиной Великой Октябрьской социалистической революции.

Он окинул взглядом грозные безмолвные колонны красноармейцев. Лиц с трибуны Мавзолея, конечно, было не разобрать.
За его спиной жарко сияли расчехлённые на время парада звёзды Кремля.

— Товарищи! В тяжёлых условиях приходится праздновать сегодня двадцать четвёртую годовщину Октябрьской революции. Вероломное нападение немецких разбойников и навязанная нам война создали угрозу для нашей страны. Мы потеряли временно ряд областей, враг очутился у ворот Ленинграда и Москвы. Враг рассчитывал на то, что после первого же удара наша армия будет рассеяна, наша страна будет поставлена на колени. Но враг жестоко просчитался. Несмотря на временные неуспехи, наша армия и наш флот геройски отбивают атаки врага на протяжении всего фронта, нанося ему тяжёлый урон, а наша страна — вся наша страна — организовалась в единый боевой лагерь, чтобы вместе с нашей армией и нашим флотом осуществить разгром немецких захватчиков.

«Боевой лагерь, — повторил про себя Сталин, думая о крепости в Белоруссии. — Вероятно, в мире действительно случаются такие центры… центры кристаллизации, способные притянуть, собрать воедино, возглавить и направить по верному пути разрозненные силы вокруг себя, силы дремлющие, напуганные, лишённые воли. Как знать: не требуется ли для пробуждения такой силы чрезвычайное, немыслимое потрясение, предельно тяжёлое положение?..»

— Бывали дни, когда наша страна находилась в ещё более тяжёлом положении. Вспомните 1918 год, когда мы праздновали первую годовщину Октябрьской революции. Три четверти нашей страны находились тогда в руках иностранных интервентов. Украина, Кавказ, Средняя Азия, Урал, Сибирь, Дальний Восток были временно потеряны нами. У нас не было союзников, у нас не было Красной Армии — мы её только начали создавать, — не хватало хлеба, не хватало вооружения, не хватало обмундирования. Четырнадцать государств наседали тогда на нашу страну. Но мы не унывали, не падали духом. В огне войны организовали тогда мы Красную Армию и превратили нашу страну в военный лагерь. Сила великого Ленина вдохновляла нас тогда на войну против интервентов. И что же? Мы разбили интервентов, вернули все потерянные территории и добились победы.

Пищевые концентраты, производимые по технологиям союзников. Накормить страну — накормить детей, стариков, женщин. В тылу и на фронте, у станка и на передовой. Накормить, подарить им жизнь, жизнь и право рожать новых советских людей.
Новые, по земным меркам неисчерпаемые источники энергии.
Разведанные месторождения — уголь, нефть, металл. Золото, алмазы — в которые так алчно вцепились надменные западные дикари. Пусть их: самое интересное впереди.
Новое оружие — его пока ещё нельзя пускать в ход, пока ещё нельзя.
Технологии… да, это самое главное: технологии, открывающие нам дорогу к звёздам. Ещё десять, пятнадцать, двадцать лет — и Советская наука усвоит, впитает, переварит всё, что только сможет получить от Империи.

— Теперь положение нашей страны куда лучше, чем двадцать три года назад. Наша страна во много раз богаче теперь и промышленностью, и продовольствием, и сырьём, чем двадцать три года назад. У нас есть теперь союзники, держащие вместе с нами единый фронт против немецких захватчиков. Мы имеем теперь сочувствие и поддержку всех народов Европы, попавших под иго гитлеровской тирании. Мы имеем теперь замечательную армию и замечательный флот, грудью отстаивающие свободу и независимость нашей Родины. У нас нет серьёзной нехватки ни в продовольствии, ни в вооружении, ни в обмундировании. Вся наша страна, все народы нашей страны подпирают нашу армию, наш флот, помогая им разбить захватнические орды немецких фашистов. Наши людские резервы неисчерпаемы. Дух великого Ленина и его победоносная сила вдохновляют нас теперь на Отечественную войну так же, как двадцать три года назад.

Людские резервы… он вспомнил о сыне, и внезапная острая боль пронзила сердце. Немцы ещё двадцатого июля объявили, что захватили его в плен, — с тех пор ничего, никаких известий.
Ничего.
Ничего.
Держись, Иосиф. Твоя личная трагедия… это такая малая цена за жизнь твоего народа, за победу.
Он не позволил ледяному ветру выбить из глаз слёзы.

— Разве можно сомневаться в том, что мы можем и должны победить немецких захватчиков?

«Нет», — высоко в небе подумал Лорд Вейдер, отворачиваясь от панорамы с трансляцией.
В победе нельзя сомневаться. Победа не прощает сомнений в себе.
Победа там, где Владыка Сталин.
Где Сталин — там Победа.
«Мне пора спуститься на поверхность», — подумал Тёмный джедай.

Капитан Таус Игнази улыбнулся с долгожданным и пронзительным наслаждением. Он готовился стать полноценным хозяином «Палача».

— У врага меньше силы, чем изображают некоторые перепуганные интеллигентки. Не так страшен чорт, как его малюют. Кто может отрицать, что наша Красная Армия не раз обращала в паническое бегство хвалёные немецкие войска? Если судить не по хвастливым заявлениям немецких пропагандистов, а по действительному положению Германии, нетрудно будет понять, что немецко-фашистские захватчики стоят перед катастрофой. В Германии теперь царят голод и обнищание, за четыре месяца войны Германия потеряла четыре с половиной миллиона солдат, Германия истекает кровью, её людские резервы иссякают, дух возмущения овладевает не только народами Европы, подпавшими под иго немецких захватчиков, но и самим германским народом, который не видит конца войны. Немецкие захватчики напрягают остатки силы. Нет сомнения, что Германия не может выдержать долго такого напряжения. Ещё несколько месяцев, ещё полгода, может быть, годик — и гитлеровская Германия должна лопнуть под тяжестью своих преступлений.

Малая ложь, подумал Берия.
И великая правда.
Так бывает.
Так бывает.

— Товарищи красноармейцы и краснофлотцы, командиры и политработники, партизаны и партизанки! На вас смотрит весь мир, как на силу, способную уничтожить грабительские полчища немецких захватчиков. На вас смотрят порабощённые народы Европы, подпавшие под иго немецких захватчиков, как на своих освободителей. Великая освободительная миссия выпала на вашу долю. Будьте же достойными этой миссии! Война, которую вы ведёте, есть война освободительная, война справедливая. Пусть вдохновляет вас в этой войне мужественный образ наших великих предков — Александра Невского, Димитрия Донского, Козьмы Минина, Димитрия Пожарского, Александра Суворова, Михаила Кутузова! Да пребудет с вами победоносная сила великого Ленина!

Далеко, далеко в небе, в тесном транспортном отсеке маленького инопланетного бомбардировщика капитан Эклипс оттирала с лица лейтенанта Половинкина засохшую кровь.
— Да сиди ж ты тихо! — в очередной раз со смехом сказал Коля и пнул копошащегося на полу отсека Гитлера ногой. Гитлер что-то взвякнул и снова смолк. Кусаться бывший фюрер больше не рисковал.
— Ты сам не дёргайся, — с возмущением потребовала Юно, — рана опять откроется.
Коля приобнял девушку.
— Ничего, — тихо сказал он, — нам бы этого гада довезти обязательно, а бошку потом заклеим, ничего.
Гитлер, завёрнутый в тяжёлую бордовую портьеру из его же собственного роскошного кабинета, заскулил под ногами.
— Вот здесь… — сказал Старкиллер, протягивая Половинкину какую-то, что ли, леску, — а узел за спиной.
— Дельно, — согласился Коля, с трудом наклоняясь к пленнику.
— Что это ещё за верёвочка? — с сомнением сказал Гхмертишвили. — Разве такая тонкая выдержит?
— У друзей верёвочки не рвутся, — заметил Мясников. — Довезём в лучшем виде, прямо товарищу Сталину.
— А какой он — товарищ Сталин? — неожиданно спросил Кожедуб по внутренней связи. Ночь за штурвалом давала себя знать — Юно не раз предлагала подменить, но упрямый лётчик кусал губы и полюбившуюся чудо-машину не уступал. Хотя в драки больше не лез и возможные районы с немецкой зенитной артиллерией обходил стороной.
— Товарищ Сталин? — задумчиво переспросил Половинкин. — Товарищ Сталин…
Он пытался найти такие верные слова, чтобы объяснить этим замечательным, ставшим по-настоящему родными ему людям, какой же он — товарищ Сталин. Но слова всё никак не находились, потому что некоторые вещи очень сложно объяснить словами; но и молчать было нельзя, и тогда Коля, искренно надеясь, что его всё-таки поймут, произнёс то, что, кажется, всегда знал сердцем:
— Товарищ Сталин… он отец.
Мясников вздрогнул и сдержал привычный ехидный хмык.
Юно вздрогнула, отстранилась и внимательно посмотрела на Колю.
Старкиллер вздрогнул и застыл лицом так, словно вся эта замечательная история вдруг открылась ему совсем с иной стороны.
Гхмертишвили, привалившийся к переборке в дальнем конце отсека, вздрогнул тоже и отвернулся, пряча, кажется, случайную сентиментальную слезу.
Под ногами вздрогнул и заскулил Гитлер.
И только Кожедуб не вздрогнул и даже ничего не сказал.
Он только что удачно увернулся от звена советских «яков» и, постоянно сверяясь с навигационной системой, крался над опустевшими московскими улицами прямо к Красной площади.

— За полный разгром немецких захватчиков! — прогремело над площадью.
— Смерть немецким оккупантам! — прогремело над площадью.
— Да здравствует наша славная Родина, её свобода, её независимость! — прогремело над площадью.
— Под знаменем Ленина — вперёд к победе! — прогремело над площадью.

А когда над площадью стихли все звуки, к застывшему на трибуне Мавзолея товарищу Сталину быстрым шагом приблизился Лаврентий Палыч Берия и что-то прошептал ему на ухо. Сталин недоуменно покосился на Лаврентия Палыча, но всё же повернулся в сторону собора и прищурил глаза, словно чего-то ожидая.
Площадь молчала.
Через несколько минут стал слышен приятный негромкий гул. Звук приближался со стороны набережной.
На трибуне генерал Власик что-то горячо доказывал Сталину. Иосиф Виссарионович морщился и отмахивался рукой, не сводя глаз с собора.
Какой-то не по-военному упитанный человечек, оглядываясь и подпрыгивая на каждом шагу, словно некое тревожное предчувствие очень сильно напугало его, быстро пробирался подальше от Мавзолея.
Гул нарастал и теперь исполнился уже такой несомненной силы, что тысячи собравшихся на площади воинов вскорости не могли бы сдерживать нервное напряжение. Когда давление достигло предельной точки, ожидаемо и, тем не менее, неожиданно для всех с Васильевского спуска вывернулся крайне непривычно выглядящий биплан — с гнутыми крыльями, расположенными не горизонтально, но вертикально.
Странный самолёт за доли секунды преодолел последние метры до площадки перед Мавзолеем, резко затормозил в воздухе и столь же резко снизился. Видимо, пилот не вполне справился с управлением, потому что у самой земли машину чуть повело и одна из плоскостей зацепила брусчатку. Яркий сноп искр пронёсся вслед за крошащейся о камень кромкой крыла.
Самолёт развернуло боком и понесло на упитанного человечка. Вереща и подпрыгивая, тот попытался убежать от взбесившейся машины, но было поздно: тяжёлый аппарат нагнал человечка, запнулся о выступающий среди прочих булыжник мостовой и, теряя остатки скорости, медленно завалился на бок.
Изогнутое крыло нижним сегментом навалилось на человечка.
Послышался визг.
Послышался хруст.
Послышался аппетитный влажный всхлип.
Машина, как будто сошедшая со страниц фантастического романа, пару раз качнулась на крыле, надёжно утрамбовывая остатки упитанного человечка, и, словно выполнив некую обязательную для всякого фантастического персонажа задачу, грузно опрокинулась в исходное положение.
В толпе за ограждением охнула некогда глупая, а теперь поумневшая и осунувшаяся девушка Зинаида. Машинально схватилась было за висевшую на боку санитарную сумку, да тут же убрала руку: перебинтовывать и поливать карболкой было уже некого.
— Товарищ Сталин, — срывающимся голосом возвестил Лаврентий Палыч, — раздавлен член военного совета Хрущёв.
— Бывает, — сказал Сталин. — Пойдём-ка, Лаврентий, осмотрим самолёт.

Дверь бомболюка заклинило, и Коле пришлось высаживать её ногами. Меч Старкиллера решили на площади лишний раз не демонстрировать: мало ли, вдруг иностранные репортёры кругом, да и вообще.
Он вывалился за борт и осмотрелся. Иностранных репортёров не наблюдалось. Со всех сторон на него уставились тысячи сердитых красноармейских глаз, а чуть поодаль даже стояло несколько танков, поэтому Коля на всякий случай громко сказал в отсек.
— Выходите, товарищи, здесь все свои, советские!
Рана на лбу опять открылась, но кровила совсем слабо-наверное, рано или поздно даже крови надоедает вытекать без толку. Коля собрал прямо с мостовой немного тонкого снега и с наслаждением провёл ладонью по лицу.
— Половинкин, включи голову! — донеслось из люка. — Помогай давай!
Он помог выбраться Гхмертишвили, потом протянул руки Юно. Старкиллер, конечно, спрыгнул сам.
— Принимай, — сказал Мясников, и через край люка перевалились завёрнутые в портьеру ноги Гитлера.
Коля со Старкиллером подхватили неожиданно тяжёлый свёрток, начали было опускать аккуратно, но затем посмотрели друг на друга, обменялись понимающими улыбками и не сговариваясь разжали руки.
— А чего это он у вас опять скулит? — спросил Мясников, спрыгивая на землю, но увидал подходящую к самолёту группу людей и мгновенно подобрался:
— Отделение, становись! Р-равняйсь! Смирно! Равнение на Верховного главнокомандующего! Товарищ Верховный главнокомандующий! Особая сводная группа Ставки…
— Вольно, — сказал Сталин, отдавая честь и протягивая руку.
— Вольно, — продублировал команду майор, — командир группы майор государственной безопасности Мясников.
— Тот самый, — из-за плеча Сталина негромко сказал Берия.
Иосиф Виссарионович усмехнулся в усы.
— Докладывайте, товарищ тот самый Мясников. И без формализма, а то мы тут окончательно замёрзнем.
— Докладываю, — не моргнув глазом доложил тот самый Мясников. — Ваше приказание выполнено. Осуществлено проникновение в логово фашистского зверя, освобождён представитель союзников — одна, захвачено в плен фашистов — один, убито фашистов — десятка два, товарищ Сталин, забросано гранатами фашистов — много, целый актовый зал.
— На здании берлинской Рейхсканцелярии в честь праздника Седьмого ноября установлен красный флаг, — раздался с другой стороны их коротенькой шеренги негромкий весёлый голос.
— Старший лейтенант Гхмертишвили, — без малейшей запинки произнося фамилию грузина, отрапортовал Мясников.
— Гхмертишвили?.. — удивлённо переспросил Сталин, всем корпусом поворачиваясь на голос. Лаврентий Палыч возмущённо поперхнулся. — «Гхмерти»?! Ах ты засранец!
Коля смотрел на смеющегося Гхмертишвили, смеющегося товарища Сталина и смеющегося товарища Берию — и сам смеялся, хотя не очень-то понимал происходящее.
— Ах ты засранец, — снова повторил Сталин, — неужто вправду флаг установил?
— Мы с товарищем Кожедубом, — указал Гхмертишвили на лётчика, который наконец выбрался из кабины и теперь осторожно переминался на холоде, — это его идея.
— Всё равно наших ждали, — неловко сказал смущённый Кожедуб, во все глаза разглядывая Иосифа Виссарионовича, — чего время терять. Мы установку флага сняли на камеру — и фото, и кино тоже. Двадцать минут примерно, только тут не плёнка, а как бы само снимает, без плёнки…
— А это что у вас? — подозрительно спросил Берия, указывая на скулящую портьеру.
— Это? — безмятежно уточнил Коля. — А, это. Это Гитлер.
— Вы что же, и пса с собой в Берлин таскали? — опешил нарком.
— Товарищ Половинкин, размотать штору, — с тщательно скрываемой, но абсолютной, безмерной и беспредельной гордостью скомандовал Мясников. — Вот наш Гитлер!
Над многотысячной, слегка заволновавшейся было площадью снова повисло изумлённое молчание.
— Ай да Коля, — сказал наконец Иосиф Виссарионович, сверху вниз рассматривая скорчившегося на заснеженной брусчатке бывшего фюрера.
Из бомболюка послышалось деликатное покашливание.
— Товарищ Верховный главнокомандующий, — тут же сказал Мясников, — у нас там ещё представитель союзников. Он на всякий случай форму снял, а вот тёплой одежды нет…

Пару минут спустя герои дня шагали к Спасской башне.
— Да, — неожиданно сказала Юно, необыкновенно воодушевлённым взглядом рассматривая Владыку Сталина, — да.
— Теперь понимаешь? — спросил милый грязеед.
— Теперь понимаешь! — по-русски ответила девушка.

Коля с наслаждением отхлебнул обжигающе горячего чая и взял ещё одну мягкую французскую булку. Немудрёное угощение казалось неправдоподобно роскошным. На другом конце праздничного стола франтоватый профессор Жданов доказывал незнакомому тоже какому-то профессору, что мощный толчок подъёму сельского хозяйства даст именно широкая электрификация южных губерний. Судоплатов, хитро гыкая, рассказывал смеющемуся Поскрёбышеву о каких-то украинских философах-попрошайках.
Коля потрогал свежую повязку на голове, повернулся к Иосифу Виссарионовичу и всё-таки осмелился спросить о том, что терзало его последнюю пару часов:
— Товарищ Сталин… а что теперь?
— Поясните вопрос, товарищ Половинкин, — усмехнулся Иосиф Виссарионович. У Коли сложилось чёткое впечатление, что товарищ Сталин понял-то его вопрос даже несколько точнее, чем сам он, Коля, в состоянии этот вопрос сформулировать.
Тем не менее он всё-таки попытался:
— Ну, что будет дальше? Неужели это всё — войне конец?
Иосиф Виссарионович поднял на юношу жёлтые очень спокойные глаза и прищурился.
— Ничего ещё не кончилось, Николай. Самое интересное впереди. Самое интересное — всегда впереди. Запомни, запомни накрепко:
НИЧЕГО ЕЩЁ НЕ КОНЧИЛОСЬ!